нападение, но зачем было подстрекать людей ненавидеть нас, нападать на эридов? Ты ведь распустил слухи, что мы забираем у людей души. Теперь, после того, что случилось на празднике… после твоего нападения на людей, ты только подтвердил, что мы такие — демоны, бессердечные.

Эзар резко поднимает брови, смотря на меня с таким видом, словно мои слова ударили его.

— Почему ты решила, что это я распространил эти слухи?

— Ну а если не ты, то тогда кто? Тебе ведь было выгодно, чтобы эриды начали ненавидеть людей и согласились подержать тебе в бунте.

Эзар чуть поджимает губы, проводит рукой по волосам, задумчиво смотря в сторону, будто ищет нужные слова.

— Я не подстрекал людей, не говорил ничего подобного ни одному человеку. Все, что я делал, я делал среди эридов. Готовил бунт для нас, чтобы мы нами перестали помыкать. Но я никогда не хотел, чтобы на нас нападали, никогда не стал бы рисковать тобой или кем-то еще ради этого.

Я откидываюсь к стене, вспоминая, как служанка напала на меня в коридоре, и впервые закрадывается сомнение, не ошиблась ли я с обвинением. Может, Эзар и правда не настолько безрассуден, чтобы натравливать людей именно на эридов, зная, что мне тоже придется за это расплачиваться.

— Кто же тогда? — спрашиваю тише. — Кто мог это сделать?

Эзар пожимает плечами, губы чуть искривляются, будто это единственный ответ, который он может дать.

— Скорее всего, мы теперь об этом никогда не узнаем, сестра, — говорит он, и взгляд у него уходит куда-то в сторону, в темноту за решеткой.

Нет, мне не хочется в это верить. Он говорит так, будто нам уже ничего не остается, кроме как ждать конца. Я не готова смериться с этим.

— Дариан скоро узнает, что меня схватили, — произношу, ловля себя на этой странной надежде. — Он не бросит меня, я уверена, потому что… потому что я теперь связана с ним.

— С Дарианом? — переспрашивает Эзар с недоумением, хмурясь так, будто не сразу понимает смысл сказанного. — Ты же… ты была хладницей Адариса. Как это могло произойти?

Я сглатываю, сжимаю пальцы сильнее, потому что до сих пор не могу отделаться от этого ощущения, будто я вещь, которую передали из рук в руки.

— Меня вынудили, Эзар. Дояна и Хелмар хотели отомстить Адарису, лишить его хладницы, с которой он уже был связан, и сделать так, чтобы у Дариана появилась новая. Только с этим обрядом они могли короновать Дариана. Все случилось быстро. Они угрожали Адарису, я не могла иначе.

— Вот к чему приводят чувства, Элария, — Эзар говорит это устало, не смотря на меня, словно боится увидеть подтверждение своим словам. — Ты ведь знала, что нам не положено чувствовать, не положено выбирать, потому что любые эмоции делают нас слабыми, ломают изнутри и приводят к тому, что ты сейчас рассказала. Ты поставила под удар себя, потому что поддалась этим связям, позволила им влиять на решения. Мы теряем силу, как только позволяем себе быть похожими на людей, начинаем думать о них.

Он отводит взгляд в сторону, будто не может спокойно говорить о том, что его задевает.

— Все это всегда кончается одинаково, — продолжает он уже тише, но с прежней твердостью. — Когда мы забываем, кто мы такие, когда даем чувствам брать верх, в итоге остаемся в темнице, без силы, без будущего, с разбитыми жизнями. Нам нельзя чувствовать, Элария. Мы для этого не рождены.

Я слушаю Эзара и вдруг понимаю, что он сейчас говорит не столько обо мне, сколько о себе самом. Его слова звучат как упрек, но за этим прячется усталость, почти обида, будто он сам больше всего страдает от того, что не может позволить себе не чувствовать. Все, что он говорит о слабости, о долге, о том, что нам не положено быть похожими на людей, будто вырвано из его собственной боли.

Эзар вдруг тянется ко мне, обнимает одной рукой за плечи, прижимая ближе, но я все равно почти не чувствую тепла.

— Все будет хорошо, — говорит он чуть глухо. — Мы выберемся, правда. Я что-нибудь придумаю.

— Ничего не будет хорошо, — выдыхаю я, смотря на трещину в камне перед собой. — Теперь я могу принимать только имфирион Дариана, а его здесь нет.

— После того, что случилось, Элария, вряд ли кто-то из людей теперь захочет делиться с нами имфирионом.

— И что теперь будет с нами?

Он поджимая губы, взгляд становится чуть насмешливым, будто что-то вспоминает.

— Проверим старую страшилку, помнишь, как отец нас пугал? — он кивает на решетку, будто отец стоит за ней прямо сейчас. — «Если эрид останется без эмоций, то замерзнет и рассыплется в иней». Теперь и узнаем, правда это или сказки для непослушных детей.

Я отвожу взгляд, внутри все сжимается сильнее, чем от холода, и хочется спросить — а что будет, если эта страшилка все таки окажется правдой?

В тишине вдруг что-то меняется. Вдалеке за каменными стенами слышится глухой удар, потом еще один, потом длинная череда звонов. Я замираю, прислушиваясь, как звенит колокол, звуки такие же как, когда-то на похоронах Ровена.

— Почему колокол? — спрашиваю я вслух, не узнавая свой голос. — Такой колокол звонит только когда… только если кто-то из династии умер.

Снаружи, почти сразу, раздаются крики. Голоса гремят по коридору, хлопают двери, кто-то бежит по лестнице, грубые выкрики разносятся эхом.

— Король умер! Король! — кричит стражник, звук глухо доносится до нас сквозь щели.

Я опускаю голову, прислушиваясь к себе. Наверное, стоило бы почувствовать что-то, ведь только что оборвалась связь, только что все закончилось. Потому, что если колокол звонит, значит… Дариан мертв.

— Это значит, что Адарис жив, — говорю я быстро, и вдруг появляется странная уверенность, почти тепло в груди. — Он найдет меня. Он узнает, что я здесь. Придет за нами, я уговорю его, чтобы он простил тебя, правда. Он поймет.

Я прижимаю к себе его сюртук, кутаюсь в ткань, в груди появляется слабая уверенность — теперь все изменится, он придет, и мы выберемся отсюда, я попрошу прощения за брата, объясню ему все сама.

Эзар качает головой, взгляд его становится тяжелым.

— Не думаю, что Адарис простит меня, — отвечает он после паузы, опуская глаза и сжимая пальцы в кулак. —