Дверей не было, не потому, что они были открыты обычным образом. Они были выгнуты внутрь, словно гигантский кулак врезался и вышиб их внутрь. Остатки вмятых створок повисли по краям проема внутри шахты. Листы нержавеющей стали выглядели как обрывки воздушного шарика с бахромой резиновых уплотнителей. Серый рассвет пробивался через окна большого холла. В десяти шагах перед выходом из здания лежало какое-то тело. Андрей почти прошел мимо, приняв тело за одного из местных приконченных тварью. Но что-то показалось ему в этом теле знакомым. Может, выцветшая военная форма, что лишь угадывалась в предрассветной темноте? Сивуч нагнулся и обомлел. В распухшем от жары трупе, изъеденном личинками, он узнал своего отца — полковника Виктора Андреевича Сивуча.

*** Я не знаю, сколько прошло времени, сбои программы случались все продолжительней и продолжительней. Сначала, вышел на связь замогильный голос ИР, предложивший Хаймовичу все исправить, мол: вернись, я все прощу. Мы его дружно послали на хер. И он пообещал нам радужные перспективы, что сдохнем мы вместе. Но как говорится, вместе и помирать веселей. Хаймович прочитал мне проповедь, что зря я его не послушал и вернулся. Потом мы немного помолчали, сидя прямо здесь у лестницы. Потому, что бесцельно бродить по уровню смысла не видели.

— Жалко, — обронил Хаймович, нарушая гулкую тишину подземелья.

— Угу.

— Душмана жалко, — пояснил он.

Мне тоже было до слез жалко кота, с которым в обнимку я засыпал в детстве, который мурлыкал и просился на руки и терся об мои ноги, когда я был в сильном гневе и раздражении, успокаивал. А бабского сюсюканья и розовых соплей не признавал на дух. Настоящий мужик, наш человек, если можно так сказать. Фигурально выражаясь. И была у меня маленькая надежда, что в трудный момент из него как из меня медведь выходит, выйдет 'Ангел ночи'. И если я вполне материальный медведь, то призрак с когтями существо бесплотное, и не известно, кто кого в конечном итоге…

— Знаешь, Хаймович, мне тоже жалко Душмана, — ответил я, подумав, — А тебя, старого пердуна жальче…. мне надо было как-то отвлечь эту тварь. Ты ведь мне как отец… Хаймович промолчал. А я поднял глаза и к своему удивлению увидел, как слезы текут с его глаз. Больше всего меня поразило, что слеза текла из под повязки на глазу, где глаза давно не было. И я почувствовал, как по моим щекам тоже что-то потекло. Мы, молча в порыве чувств, крепко стиснули друг друга в объятиях не в силах сказать ни слова.

— Ну, вот! Так и знал! Если мужики без баб, то начинают тискать друг-друга, — произнес насмешливый и такой знакомый голос за моей спиной.

— Федор! — Хаймович, отпустил меня, удивленно выпучив свой единственный глаз, — Ты как здесь оказался?

— Стреляли, — улыбнулся Косой, — Как дым над городом пошел, сразу понял, что тут без меня шашлык жарите, вот и решил поторопиться… А то знаю вас, схряпаете все…А тут пожарище такой.

— Какой пожар? — удивился я, растягивая рот до ушей от улыбки, и стукая кулаком в плечо Косого. Федор был весь какой-то грязный, вонючий, пахло от него незнамо чем. Комья рыжей глины свисали с его головы, словно кто-то пытался вылепить с него статую в месте с автоматом, висящим на шее, а потом передумал. Но выглядел Федя очень довольным, что нас нашел. А как мы были рады, словами не описать! Только, что не повизгивали от радости. И набросились на Федю с расспросами.

— Как? Как ты сюда пробрался?

— Каком, через нору торка, это же четвертый этаж? Забыли, как мы отсюда выбирались?

— Едрит, Мадрид! Как мы могли забыть?!

— Вот и я о том, же… Пару раз чуть не умер в этой норе. Думал, задохнусь на фиг, когда и спереди и сзади вдруг проход пропадал, и в глазах всякое мерещилось. Вы чего тут наворотили? Там наверху трупов как мух в сортире. Тут есть еще кого убить, или может пойдем отсюда?

— Да-да! Конечно!

— Нужно поторопиться!

— Пошли!

— Тут скоро все рухнет.

И мы побежали за Федором, ведущим нас к норе торка. Замелькали бесконечные повороты, и бесчисленные двери комнат и кабинетов.

— Сюда! — покрикивал Косой, сворачивая. И мы как нитка за иголкой, поворачивали следом. Так и добежали.

***

Маленькое существо, вцепившееся мне конечностями в морду, я проглотил на раз, выпивая все жизненные соки, и энергию. Питательности в нем было до обидного мало, что никакой сытости я не ощутил. Зато ощутил нечто другое, и очень этому удивился. Некая незримая сила, но большая и могучая попыталась завладеть моим телом. Я не понял, откуда она взялась, но каким-то непонятным образом, она оказалась внутри меня. И я впал в ступор. Состояние близкое тому, в котором я пребывал, уходя в спячку до лета. Мне одновременно хотелось бежать за двуногими, и в тоже самое время я чувствовал острый крысиный запах, и меня тянуло проверить, что это там так аппетитно пахнет. И конечности, не зная какой выполнять приказ, сковала судорога. В то же время, чувство опасности исходящее от этого места, заставляло меня бежать от сюда как можно скорее. Оно буквально воняло опасностью, кричало во всю глотку, что скоро произойдет нечто, уничтожающее все и всех….

*** Андрей вынес тела отца на улицу, долго искал взглядом чем копать, пока не подобрал кусок шифера, и стал скрести им сухую, сцементированную жарой землю. И пока копал, пытался мысленно поговорить с отцом. Он рассказывал ему все, что случилось за его отсутствие, как посылал разведчиков, как искал воду и все-таки нашел. Как его предали, как ему пришлось воспользоваться своим правом полковника и убить ослушавшихся приказа. Как вышел на этот дом, и что там внутри, и какие они — эти мутанты. И что все написанное дедом Сивучем, оказалось, правда. Нет, он конечно, никогда и не сомневался….но все же. И о том, как познакомился с древним мутантом, настолько древним, что, наверное, самым первым мутантом, свидетелем катаклизма. И он неплохой человек, хоть и мутант, не то, что этот выскочка и дебил Максим. А тварь из пустыни самое ужасное, что он видел в жизни. Он рассказал, что ему повезло, и он попал туда, куда надо. И скоро возможно все это рухнет, как ты отец хотел. Он говорил, а разговор не клеился. Отец не хотел с ним разговаривать, а лишь осуждающе молчал. И все сказанное Андреем тонуло в этой холодной, суровой тишине.

Так было и раньше. Виктор Андреевич редко обращал внимание на детский лепет сына, отвечая