благословил Бог человека, ибо человек — это звучит гордо... написал?.. звучит гордо... гордо... и сказал... вот тут точно двоеточие надо... и сказал: у дверей грех лежит... Нет, не то, пока ничего не пиши, дай подумать... И сделал знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его... Вот! «И сказал» с двоеточием тоже вычеркни. Пиши после «гордо» через запятую: и сделал Бог знамение, чтобы, встретившись с человеком, никто не убил его. Дальше с абзаца. И поставил Бог завет во охранение человека, что... что не будет более... во охранение человека, что не будет более истреблена плоть всякая водами... истреблена плоть всякая водами потопа и не будет больше потопа никогда... потопа никогда. Написал? Стоп: не то! Вычеркни все последнее предложение, снова пиши: И поставил Бог завет во охранение человека, что не будет истреблен человек... написал?., истреблен человек ни огнем, ни водой, ни трубами медными... медными, ни иными способами. Написал? Абзац. Пиши: И сделал Бог знамение завета между собою и человеком... собою и человеком, соединил радугою твердь небесную и сушу... сушу земную... земную. Абзац. И нарек имя человеку... имя человеку и сказал... после «сказал» двоеточие поставь... и сказал: все твое, бери, что хочешь, плодись, размножайся и живи, как знаешь... живи, как знаешь. Точку поставь! Уф-ф... — Мужчина выпустил изо рта воздух, надув трубочкой толстые хомячьи щеки. — Теперь набело давай, и аккуратнее, аккуратнее, чтобы буковка в буковку.

Аверин положил на трафарет чистый лист и принялся за работу. Она не тяготила его, наоборот — успокаивала. Он нанизывал абзац за абзацем, стараясь писать покрасивее, и даже не без удовольствия смирял свой нервный почерк. Вот только что-то опять начало ему мешать. Он весь сосредоточился на письме, тем самым как бы ставя заслон этому «что-то», но продержался недолго. Последние слова дописывались нетвердо — ручка плясала, и неровные буквы наползали одна на другую, как совокупляющиеся жуки.

Добравшись наконец до точки, Аверин поднял глаза и увидел, что мужчина, по-прежнему развалясь на лавке, ест расписной ложкой рисовую кашу из алюминиевого бачка. Рот Аверина наполнился слюной, он вдруг осознал, что зверски голоден — так голоден, что невозможно терпеть.

Перед глазами поплыли блеклые солнца разной величины; желудок сжало, скрутило, превратило и наполненную ледяным дымом воронку. Он подался грудью на стол, не сводя взгляда с мерно двигающихся, похожих на куриную гузку губ мужчины.

От того не укрылась перемена, происшедшая с Авериным. Он перестал есть и потянулся к листку с переписанным набело текстом. Внимательно прочитал и, ничего не сказав, отложил в сторону. Потом натряс в крышку от бачка каши — щедро, с горкой, едва ли не больше просыпав на стол. Разорвал на мелкие кусочки черновик, посыпал кашу этой бумажной приправой и перемешал всей пятерней, как это делают повара с мясным фаршем.

— Ешь, — подтолкнул он миску к Аверину.

Вид толстых поросших темными волосками пальцев, разминающих комки каши, вызвал у Аверина новую ассоциацию, стать же неясную, как и предыдущие; он оттолкнул кашу, но в следующий же квант времени опередил скольжение крышки по столу, схватил ее двумя руками и начал жадно есть, зарывшись в кашу лицом. Он не мог ничего с собой поделать и даже не думал об этом, все было на уровне инстинкта: хотелось есть — и он ел.

Тем временем мужчина снова взял листок и нараспев, все тем же тонким голоском стал выкликать слово за словом.

— Ох, и работка будет тебе, замполит, — сказал он, прервавшись где-то к середине. — Не понимаешь? Ничего, поймешь. Это сейчас твоя голова, как решето. Слушаешь одну фразу и понимаешь, что забыл предыдущую, но это ничего, это — пройдет. Я знаю. Ты хоть и не соединился с нами, но и не совсем чтобы остался сам по себе. Вот я и проговорился... Ха! Ты, конечно, сообразил, что я проговорился, но в чем — понять не можешь. Мыслишки-то небось разбегаются, как тараканы, и догадка твоя превращается в какой-то обрывочек без начала и конца. Точно описываю?.. Хуже того, ты уже начинаешь сомневаться, была ли догадка, или все тебе пригрезилось, — ведь ты и самой загадки не помнишь, а может, и не знал никогда. Вроде есть пятнышко на горизонте, а на что оно намекает и намекает ли вообще...

«Да, туман... туман... что-то связано с туманом...» — подумал Аверина, глотая кашу. И тут же забыл, о чем только что думал, но не огорчился этому и не испытал обычного в таких случаях раздражения.

— ...Я просто вынужден кое-чего тебе рассказать. Не могу молчать, как говаривал один великий гуманист — вот только фамилию его я забыл. Нее исключаю, впрочем, что вовсе не было у него фамилии... Не могу не рассказать, уж прости, невозможно отказать себе в таком удовольствии. Тебе, кстати, поучительно будет послушать, пусть даже и не запомнишь ничего. Я только сейчас понимаю: это хорошо, что ты сам по себе остался. Будешь не только записывать, но и слушать, и подозреваю даже — слушание станет твоим основным занятием. Тезисы наши мы разовьем, но спешить нечего, когда вечность впереди. И потом — что касается тезисов — есть в них и для меня еще много непонятного. Каюсь: текст сырой и некоторые детали еще предстоит подвергнуть корректировке. Но в принципе это ничего не меняет. Ты, главное, в суть вникай... Э, да ты никак спишь?!

Аверин уже доел кашу и пребывал в сытом расслаблении. Голова его упиралась в ладони, глаза были прикрыты. Он сделал попытку разлепить веки, но в то же мгновение провалился в сон; что удивительно, однако, — продолжал видеть и слышать.

— Ну, спи, спи, — сказал мужчина. — Спи! — Он властно положил руку на лоб Аверину. — Спи и слушай какая любопытная история приключилась, в высшей степени историческая, замечу, история. Жил-был в шумерском городе Шуруппака некто Зиусудра. Точнее, Зиусудрой этот человек назвался много позже, а поначалу он носил другое имя — он сам забыл какое. Глиняные таблички утверждают, что Зиусудра был наследным владетелем Шуруппака и служил своим подданным примером набожности и добронравия. Но о табличках разговор особый. Как бы то ни было, этот человек умел создавать образ, вживаться в него и при этом никогда не отвлекался на мелкие детали. Знаток человеческой природы, он прекрасно понимал: если наставить людей на правильный путь, они сделают конфетку из любого говна. Возможно, как раз поэтому Бог отличил его