— Дети там... мальчики... — ни к кому не обращаясь, проговорил Аверин.

— А ну, раздевайся! — приказал Вохромеев.

Аверин втянул голову в плечи и поспешно стал расстегивать пуговицы.

— Быстрее! — поторопил его Вохромеев. — Семен, подставь ему ящик.

Карлик метнулся к стене, где возле бочки стоял большой прямоугольный ящик. Аверин стоял на куче своей одежды и застывшим взглядом следил, как Семен, оттопыривая тощие ягодицы, подтаскивает ящик к столу. Покончив с этим делом, карлик снова уселся на скамью и, не глядя, нашел левой рукой мизинец правой руки Вохромеева.

— И ты садись, — сказал Вохромеев Аверину, указывая на ящик.

Аверин сел между Семеном и Диплодоком Иванычем. Он не отдавал отчета в своих действиях, не чувствовал связи между тем, что происходит, и тем, что происходило в предшествующие шесть дней, и оттого плохо понимал, где он и что с ним. Его вел автопилот, но и этого автопилота в себе он не чувствовал. Он что-то вспоминал, отвечал на вопросы и выполнял каким-то чудом доходившие до него указания Вохромеева — но все это был как бы и не он. Он настоящий — главой, немой и обездвиженный, будто облитый загустевшим, холодным, как лед, стеклом, — падал в это время в черную нескончаемую бездну, и вокруг него все вертелось, неслось куда-то, превращалось в нечеткие пятна...

— Руки на стол! — приказал Вохромеев.

Аверин увидел, как его руки выпростались из стеклянной массы и с деревянным стуком упали на столешницу. Пальцы, как черви, поползли каждый сам по себе; мизинец левой руки нашел похожий на щепку мизинчик Семена, чуть коснулся его и тут же быстрым, как укус змеи, слаженным рывком они соединились, словно срослись в единое целое; то же случилось, когда правый мизинец Аверина дополз до покрытого жестким волосом мизинца Диплодока Иваныча. Фигура на столе получила завершение — вышло что-то напоминающее пятиконечную звезду; мгновение спустя Аверина пронизали токи — они шли и слева, и справа, навстречу друг другу, сталкивались, создавая хаос и превращая в хаос его самого.

Череп распирало изнутри, он распух, словно надутый чудовищным насосом, и, казалось, разросся бы бесконечно, если бы не облегающее его снаружи стекло. Токи шли, нарастая, волнами, и руки, не в силах противостоять им, задрожали, затряслись, заплясали в диком танце; суставы, обратясь редукторами, дробили токи и посылали их дальше в сердце Аверина, а оно насыщало ими кровь и гнало ее в невероятно распухший мозг, откуда уже не было выхода.

Голова превращалась в гигантский котел с пузырящимся варевом — в его бурлении угадывался какой-то невероятный порядок. Аверин напряг зрение и неведомо как разглядел, что пузыри складываются в слова. Он попытался прочитать их и не понял смысла прочитанного, но в следующее мгновение сообразил, что читает почему-то справа налево; исправить ошибку, однако, уже не хватило времени — с высоты своей громадной, похожей на воздушный шар головы он заметил, что удлиняются руки, и это поглотило его внимание целиком. Руки — его руки, — истончаясь, тянулись к центру стола, и туда же стремились, извиваясь, руки Вохромеева, Семена, Еврипида и Диплодока Иваныча. Их головы — он только что увидел это — тоже раздулись; в узком помещении под низким потолком стало тесно, и лишь стекло, в которое он был заключен, предохраняло его лицо от неприятных прикосновений. Но вот что удивительно: светильник по-прежнему висел над головами — хотя головы и упирались в потолок.

Это странное несоответствие занимало Аверина недолго, потому что с ним или вне его — уже не разобрать! — произошла очередная перемена. Руки на столе сплелись в змеиный клубок, и не понять было, где кончаются его руки и начинаются руки остальных. Он ощущал лишь плечевой сустав, но не знал до конца, его это плечо или чье-то еще. Чтобы выяснить наверняка, нужно было бросить взгляд со стороны, что толику времени назад он делал с легкостью, но теперь это оказалось невозможным. Раздвоение, позволявшее ему одновременно участвовать в событиях и отстраненно наблюдать за ними, исчезло, но он не осознал этого, как, впрочем, не осознавал раньше самого раздвоения. Он лишь удивился — тому, какой хитрой оказалась змея, выползшая из клубка на столе; она использовала единственный шанс добраться до него через стеклянную массу — стала его рукой.

Четверых других тоже соединяли с клубком по две бледно-розовые змеи, похожие на перевязанные сосиски. Еще более странное творилось с головами этих людей. Они медленно плавали под потолком, будто связка огромных бугристых шаров, и только вытянувшиеся тонкие шеи, извиваясь с отвратительным изяществом, не давали им оторваться от сидящих за столом тел. А сами эти тела смыкались так тесно, что, казалось, проникали одно в другое. Существо, которое невозможно вообразить, опоясывало стол; оно постоянно двигалось, каждую секунду меняя облик, но движения его были неуловимы — оставалось наблюдать лишь их последствия. Только зная, из чего оно составлено, можно еще было различить сросшиеся боками тела; границы между ними сгладились, и руки-змеи, левая одного и правая другого, тоже сливались воедино — в клубке на столе ворочались широкие десятипальцевые ладони.

Наконец-то Аверин испугался: страх не пропадал все время, пока в нем сосуществовали участник событий и сторонний наблюдатель, но как бы отходил на второй план, был лишь фоном — теперь же он разом охватил Аверина, как огонь смоченную бензином тряпку. В сущности, к Аверину вернулась нормальная человеческая реакция, но как не вовремя! Он затрясся в ужасе, видя, как в стекло его панциря медленно, но неуклонно вдавливается невероятное существо, — то, что еще недавно было справа Диплодоком Иванычем и слева Семеном, хотело соединиться с ним, прорасти в него. А сверху, переплетясь шеями, нависли четыре головы, как цветок с четырьмя лепестками и чашечкой-светильником посередине, — и было там место для еще одного, пятого, лепестка.

Головы соприкасались лбами; в лицах, хотя и изменившихся, угадывались прежние черты, но это были уже не лица тех, кто несколько — минут? часов? дней? лет? — назад сидел за столом. То, что раньше было Вохромеевым, уставилось Аверину прямо в глаза; повинуясь этому взгляду, голова Аверина стала всплывать кверху, но уперлась в стеклянный панцирь. И тут же Аверин услышал треск — первый звук за долгое время — и понял, что это давят снаружи головы, которым так нужен пятый лепесток для полноты страшного венчика; еще немного — и панцирь разлетится вдребезги. Он