Дом не стоит на земле – он держится на тех, кто ждет.

Когда ждать больше некого, стены падают сами.

Стихи плохого таррванийского поэта

Дворец Алого заката

946 год правления Астраэля Фуркаго

Мои ноги коснулись края каменной бездны, и я остановился. Не взглянул в сторону, на нее. Знал, что если посмотрю, то уже не смогу сделать то, что должен.

Но боковым зрением я все равно уловил солнечные блики на белоснежном доспехе. И еще, кажется, слезы.

Я улыбнулся, надеясь, что Аниса увидит это, и сделал шаг вперед.

Палач взмахнул рукой впустую: толкать было некого.

Доски под моими ногами повели себя честно: предупредили об опасности протяжным скрипом. Синее небо легло мне на лицо прохладной ладонью, а безжалостный камень встретил спину жесткими объятиями. Мир на мгновение схлопнулся в ослепительную белую пустоту: без звука, без мысли, без меня самого. Затем боль вернула краски реальности.

Ноги сломались аккуратно, открыто и подарили раскатистую волну агонии, прокатившейся до самого крестца. Позвоночник изогнулся в неестественную дугу, плечи впечатались в каменный бок ямы. Воздух из меня выдавило, словно воду из мокрого полотенца.

Я немного разжал челюсти, чтобы сердце протиснулось назад в грудь сквозь сузившееся от боли горло. Язык прилип к небу, сладко и омерзительно, как засохшая кровь. В ушах натянулась тонкая проволока: высокий, режущий звон без права на тишину. Под левым глазом дернулся крошечный нерв.

Яма заговорила языком кожи и плоти.

Под лопаткой зашевелилась теплая, живая слизь. Первая тварь приползла по запястью – длинная, как змея, безглазая, с круглыми присосками на брюхе и щелевидным ртом. Пристроилась, замерла в раздумье, затем вонзилась. Укус был неглубоким, но идеально точным. Вторая отыскала лодыжку. Третья решила, что шея удобнее. Они работали почти профессионально.

Яд разлился по телу, словно дорогое вино: сначала приятное тепло, затем жар, потом кипяток и, наконец, жидкое стекло в венах. Прозрачная, кристальная боль. Она прошла по сосудам разведчиком, метя путь для целой армии агонии. Любое прикосновение становилось лезвием; каждый вдох – рыболовным крючком. Кости звенели отдельно от меня, кожа пылала сама по себе, сердце билось неестественно громко, словно кто-то одновременно стучал в мою грудь снаружи и изнутри.

Сверху плыл голос: ровный, вышколенный, мерный, как военный марш. Яма разложила его на составные части, превратила в соль. Каждое слово падало крупинкой на свежие раны.

– Народ империи… Мы не забываем… Мы не прощаем.

Голос швырял вниз железные слоги: изменник, соратник, брат, предатель. Он говорил «мы», а не «я», и придавал своим страхам видимость законности.

Крик – это распахнутая дверь. Откроешь ее, и весь мир увидит, что творится у тебя внутри. Я выбрал глухие стены молчания. Перенес вес в таз, прижал позвоночник к плоскости камня, разомкнул зубы. Дышать неглубоко, как в детстве, когда хлестали по плечам и учили считать не удары, а биения сердца. Раз. Два. Дальше не стоит.

Живая слизь оторвалась от запястья и переползла к ключице, оставив на коже круг – влажный и липкий, как след пьяного поцелуя. Другая уселась на горло. Третья облюбовала колено, и электрический разряд боли запел медной струной. Яд переписывал правила игры в нервных волокнах.

Яма вздохнула. Ей было тяжело переваривать мою жизнь.

Казалось, наверху кто-то прошептал: «Александр…» Я повернул голову к свету. Круг неба был чист и пронзителен, как глаз бога. В нем кружилась пыль: пепел от костра, недосказанные молитвы. Красивая картина, подумал я сквозь пелену боли. Достойная кисти мастера.

Боль разрасталась спиралью, как сложная музыка. Высокие ноты шуршали под кожей стеклянным песком; низкие гудели в костном мозге; посередине дышала глухая медь. Я мог бы рассмеяться, но горло залило кровью.

И небо вдруг сменило лицо.

Сперва по кругу света пробежала легкая рябь. Затем она отвердела, превратилась в кромку. Кромка раскрылась исполинским крылом. Солнце померкло наполовину, будто гигантская ладонь прикрыла небесный глаз, чтобы всмотреться, кто там копошится внизу. Сумрак опустился на меня – тот самый, в котором видна истинная суть вещей.

Тленный дракон шел низко, костяной изгиб крыла чертил над Ямой древний знак. В любой из своих прошлых жизней я был бы рад его видеть, а теперь не чувствовал ничего.

Но Хетт пошел на второй круг и вновь показал мне небо. Светлый холст расчертили клейма – потоки живого пламени.

Огненные драконы. Стая Дэниела.

– Прости меня, – беззвучно произнес я. Он не ответил – его образ был все еще слишком далек. – Теперь и я тебя вижу. Только тебя.

Снаружи, поверх железного казенного тембра, прозвучала по-иному настроенная нота. Я не разбирал слов, но слышал ее голос. Она не шептала и не кричала – она проводила ритуал, и сам воздух заговорил на древнем священном языке. Яма знала его. Камень под плечами одобрительно кивнул.

Значит, я прожил все эти жизни не впустую.

Яд впивался в меня все глубже, укол за уколом. Руки онемели, ноги давно превратились в раскаленные прутья. В горле стоял крик. Я держал его, как держат дикого зверя за загривок: до поры до времени.

Хетт завершил круг. Тень исполинского крыла опустилась на край Ямы, словно крышка на погребальную урну. Воздух втянулся с присвистом. Пыль подскочила столбами. И тьма вспыхнула.

Огонь взял Яму не залпом. Сначала кромку, потом стены и, наконец, меня. Пламя шло сквозь меня, прорезало кожу, отмечая границы того, где я еще существую. Плоть затрещала. Звук, который я не хотел издавать, все же вырвался наружу. Крик прозвучал не как мольба – как констатация факта. Я не мог его удержать и не стал пытаться.

Между первым потоком огня и вторым прошло пол-удара сердца. Этого хватило, чтобы успеть прожить еще одну жизнь.

Я запрокинул голову и в последний раз увидел небо. Там, где кружили огненные драконы, солнце вспыхнуло ровнее и ярче, и на мгновение тени обрели знакомые черты. Дэниел. Или мое воспоминание о нем.

– Теперь и я тебя вижу, – произнес я уже вслух, сквозь жар и боль. – Всегда.

Яма ответила языками пламени, взмывшими к небу. Тело вдруг стало легче, как груз, от которого избавляешься навсегда.

Огонь вошел внутрь, в самое сердце.

Оно стукнулось о черные ребра в последний раз, словно хотело, чтобы я успел это заметить и запомнить. Раз. Два. А дальше уже не нужно.

Тишина опустилась на мир, как занавес после спектакля.

Глава 70. Аниса