– Не стреляй в меня, дура!

– Томас? – просипела я враз севшим голосом. Ясные, я чуть не убила ребенка! Или здесь давно нет детей?

Кто бегает по лесу в полнолуние?

Я развернулась и бросилась прочь по тракту. Совсем как в прошлый раз, но теперь на ногах у меня были туфли, и я мчалась босая – одна туфля слетела сразу, вторую я скинула, она мешала бежать. Холод ничто по сравнению с дыханием смерти, смрадным и ледяным.

– Стой!

Нас не слышали. Я оглянулась – Томас несся за мной и был близко, так близко, что мне уже не уйти, а карета рванулась с места. Мой первый и неудачный выстрел, возможно, послужил сигналом, который я не вовремя подала, но у меня оставалось еще три в запасе.

Пистолет заклинило. Я никак не могла нажать на ту самую выступающую железку – помнила бы я, как она называется! – чтобы выстрелить. Или я делала что-то не так, только Томас не знал об этом.

– Отсюда я не промахнусь, – выдохнула я, наводя на него оружие. – Стой, или я убью тебя.

В этой глуши они все заодно, это логово монстров, пробуждающихся от луны. Сейчас в обличье людей, но кто знает, как все обернется минутой позже. Томас, Джаспер… может быть, Алоиз все еще человек, но ему отсюда некуда деться? Юфимия? Потому она убежала? Поэтому мой муж пытался спрятать меня?

Но он не отпустил бы меня с Филиппом?

А Филипп, раненный, спит в усадьбе?..

– Ваша милость? – опешил Томас. Он смотрел на меня и видел как будто чудовище – но меня ли на самом деле? – Ваша милость, как вы здесь…

Я почувствовала, что ноги немеют. Страх устраняет и боль, и стыд, но мне уже не было страшно. Томас был удивлен и испуган не меньше меня тем, что перед ним была я, не Джеральдина.

– Где охотничий домик? – прохныкала я, кусая губы и чуть не плача. Все было напрасно и глупо, но ничего нельзя повернуть вспять.

– Он далеко отсюда, миледи, вы не дойдете… ой, вы же босая! Джаспер…

Договорить он не успел. Издалека – нет, совсем рядом – донеслись крики и выстрелы, лошадиное ржание, лунной ночью все звуки казались такими близкими, я перепуганно вцепилась в доху, собрав ее на груди, и всхлипнула. Томас поспешно принялся снимать лыжи.

– Я… я… я не умею! – отчаянно крикнула я, но Томас не слушал. Он резким движением отправил лыжи ко мне, и две короткие толстые доски легли у моих ног.

– Ох, – Томас рванулся ко мне, упал на колени. – Да помилуют меня Ясные, его милость точно велит меня после этого выпороть, давайте сюда…

Я не чувствовала, что он творит, а Томас хватал мои голые ноги и всовывал в крепления из веревок. Я вслушивалась в схватку там, куда умчалась карета. Нет звериного рыка, но это еще ничего не значит. Кто-то стрелял, кто кричал, почему ржали лошади?

– Скорее, ваша милость, скорее… – Руки его дрожали, они были теплыми, несмотря на то, что Томас был без перчаток, но какие перчатки нужны крестьянскому мальчику? – Бегите! Бегите же, ну!

Я упала, стоило ему легонько меня подтолкнуть. Но понимала, что надо подняться, иначе… нет, ржание лошадей – что-то тут не так. Они не ржали, когда превратился в зверя Филипп.

– Бегите!

Это слово стоило бы выжечь на моем личном гербе.

Я бросила пистолет в снег. Я все равно не умею с ним обращаться.

Бежать оказалось легко и больно невыносимо. Чужие, неуклюжие ноги резало острым льдом, я боялась взглянуть на снег – мне казалось, он залит кровью.

– В лес! Бегите в лес!

Снова в лес, снова ночью, но сейчас нет метели, льет прозрачный и призрачный свет луна, и что-то творится страшное. Выстрелы и крики больше не повторялись, только ржание все еще раздавалось. Я опять споткнулась, вскочила, размахивая руками, подбежала к обочине и упала грудью в сугроб, осознав, что не смогу скрыться под сенью деревьев. Лес был не согласен беречь меня – он карал меня за то, что я сюда сегодня явилась. Слишком глубокий снег, и мне не пройти.

Ноги не слушались, как у младенца или тяжело больного человека, я не чувствовала уже ничего, даже холода, – наверное, стало теплее. Я махала руками, кричала и плакала. Что я натворила, зачем я заперла Джеральдину, зачем заняла ее место, оно ее, а не мое, но куда ей бежать в моем платье, она не может в нем толком ходить, но она не должна была никуда убежать, о чем я думаю, Ясные, это моя последняя ночь, ее я не смогу пережить!

Нельзя смеяться в лицо божествам, бахвалиться, как мне уютно во Тьме, Ясные не простят, а Тьма не поможет, будет лишь ждать меня в своей ледяной насмешливой вечности. Я ведь больше ее не боюсь? Я уже бегу по Тьме? Все точно так, как писали в книгах – холод, ночь, белый свет, чтобы грешники видели, за что они так страдают?

Откуда те, кто писал книги, знают, как выглядит Тьма? Они забыли упомянуть, что там раздается набат, кто-то бьет размеренно и непрестанно, словно лошади несутся на меня и собираются растоптать…

Ржание прямо над ухом заставило меня шарахнуться в сторону. Я не удержалась, упала в который раз, расплакалась беспомощно, готовая к любым наказаниям, только бы меня забрали из Тьмы. Из проклятого снега, из холода, из отчаяния, плетьми вышибли бы непокорность и дурь из моей головы и измученного тела.

И Ясные услышали мои молитвы. Сильная рука схватила меня за плечо и рывком втащила в экипаж.

Глава двадцать восьмая

Меня швырнули на сиденье, дверь захлопнулась, и карета рванулась вперед так резво, что я не удержалась и завалилась на бок. Удушливо пахло порохом, талым снегом и кровью, чадила масляная лампа – одна из трех, я видела грузную тень и расплывшееся под потолком пятно тусклого света.

Меня похитили. И там, где уже смердит кровью, не будет помехой еще одна смерть.

Стоило мне немного выпрямиться и поднять голову, как меня ударили по лицу с такой силой, что я вскрикнула, и не успела опомниться, как удар пришелся с другой стороны. Я отлетела в угол, сквозь непрекращающиеся слезы всматриваясь в растекающийся полумрак.

Кто-то рывком содрал с меня лыжи, поранив и без того сбитые ноги веревками, и я испытала боль, хотя мне казалось, что ступни совсем потеряли чувствительность от холода.