— Нет, это не я, а тень отца Омлета.

— Гамлета! Бестолочь! Гамлета!

Хаймович срывается с места. Ну, тут маленькое лирическое отступление. Потому как описывать нечего. Двое тощих доходяг тискают друг друга в объятиях, пускают слезу, слюну. Сопят и говорят короткими ничего не значащими фразами, состоящими из междометий. Ситуация такая, что все рады встречи и довольны. Уже через пол часа я задумчиво ем третью банку тушенки и слушаю Хаймовича, иногда задавая вопросы.

— Значит дело за малым, — говорю я. Ложку с куском мяса в рот, — Допуск этот…ням-ням-ням, при мне. Пойдем. ням-ням-ням. вырубим все на фиг.

— Не все так просто, — молвил Хаймович, — я понятия не имею, как устроен реактор холодного синтеза. Если ядерный, знаю в общих чертах, то про создание такого даже не слышал никогда. В наше время были какие-то теоретические разработки, а о том, что его удалось создать, просто не было и речи. Трудности были не в создании холодной плазмы, а в том чтобы ее удержать…

— А зачем там особо знать и разбираться? Рубильники поотключаем и алга.

— Вот как раз этого, я и боюсь…Неправильные действия могут привезти к взрыву.

— Ну, отбежим и спрячемся.

— Не получится. Взрыв будет колоссальной силы, — покачал Хаймович головой, — на воздух поднимет не только нас с тобой, но и весь город.

Это несколько меняло ситуацию. В мои планы смерть не входила, пусть даже такая эффектная — вместе со всем городом. Я облизал ложку и вздохнул. Вроде наелся, но глаза тянулись за очередной банкой. И только воспоминания, как я тогда этой тушенки до рвоты наелся, меня остановили.

— Я тут кое-какие карты и схемы принес, может они помогут разобраться?

— Отрадно слышать. Давай-ка их сюда!

— Я помогу взорвать, — донесся голос от входа. Хорошо, что я ложку положил. Уронил бы от неожиданности точно. На пороге стоял призрак полковника Андрея. Пыльный такой призрак с паутиной на голове, взъерошенными волосами и каплями пота на носу. Не знал, что призраки потеть умеют.

***

— И так, — полковник откашлялся, и произнес куда-то вдаль, словно Трисеева не видел вовсе — вы признаете меня своим командиром?

— Признаем.

— Ты командир.

— О чем речь, полковник?

По одному, нестройным хором, выдавили из себя бойцы. И лишь когда все сказали, и слово осталось за сержантом. В лесу повисла тишина. Трисеев говорить не стал….Топор возился в ствол дерева с такой силой, что сосновая кора брызнула. Чешуйки отлетели и одна из них в миллиметре от кончика носа полковника. Трисеев упал на колени, перед тем местом, де только что сидел Сивуч, постоял так секунду, и рухнул, протянув руки к стволу дерева, словно пытаясь его оттолкнуть. По долу шашки полковника стекала кровь. Сивуч поднял, резким движением стряхнул капли крови и вернул шашку в ножны. Обвел взглядом присутствующих и сказал:

— Новым сержантом назначается рядовой Шубенок.

Шубенок, услышав свое имя, вытягиваться по стойке смирно не стал, лишь слегка подтянулся и согласно кивнул. Свое назначение Валера воспринял как должное. Он пользовался авторитетом во взводе Трисеева, за силу, выдержку, и умение мыслить и решать поставленные задачи. Выслуживаться и кланяться, как предшественник он не будет. Но и по голове сзади не стукнет, с горечью подумал полковник. Если ему что-то не понравится, он скажет это прямо. И, пожалуй, сейчас лучше при себе иметь именно такого человека.

Подразделение поселилось в самом центре бывшего городского парка, где карусели и маленькие кафе росли как грибы. По большому счету, старые здания сильно обветшали и для долгого проживания были непригодны. Но с них можно было набрать стройматериалов. Доски, гвозди, целые оконные рамы, двери, целые листы кровельного железа или шифера. При появлении полковника все собрались в центре у самой большой карусели, что действительно очень напоминало колесо. Отсюда, стоя рядом с колесом уже можно было понять, что это не капли на ободе повисли, а маленькие кабинки с лавочками, на пару человек, словно ласточки там гнезда свили. Чудны строения твои, человек.

— Мы шли сюда, долгих четыре года, — начал полковник, — всем нам было тяжело. И дождь, и грязь, и холод, и стрела мутанта не могла нас остановить. И все вы знаете, и помните, зачем мы сюда шли. А если кто не помнит, я напомню…Мы последние люди. Как бы ни горька была правда, но это так. Сколько поселений мы прошли, но во всех жили оборотни. И год от года их все больше и больше. А нас все меньше и меньше, и скоро не будет совсем, нужно смотреть правде в глаза. Подразделение наше слишком мало, и пусть не сразу, но нас раздавят, и не будет больше людей на земле. Вы помните и знаете, скольких мы потеряли, сколько погибло в пути….Их имена и память о них навсегда остались в наших сердцах. Так неужели они погибли зря? А ведь он погибли ради того, чтобы спасти кого-то из вас? А вы решили поселиться здесь, и жить, забыв обо всем? Предать погибших? То ради чего они жили и умерли? — Сивуч сделал паузу, всматриваясь в лица людей, его людей. Стараясь понять, увидеть по лицам. Его ли они еще? Ведь кроме усталости на лицах ничего не отражалось. Крайней усталости и безразличия. Когда физическое истощение приводит к умственному отупению, и человеку все равно, жить или умереть, только бы его оставили в покое. Да, они шевелились, работали, заботясь о своих детях, стараясь сколотить хоть какое-то подобие безопасного жилья. Но делали это скорее по привычке, механически не отдавая себе отчета. Как птица вьет гнездо, как мышь роет нору. И вот этих людей он звал на бой, на почти верную гибель. И полковник решил:

— Да, вы можете забыть, вижу по лицам. Но только, враг о вас не забудет. И вам придется с ним драться, потому как рано или поздно он придет и сюда. Вы и сами это знаете. Никого неволить я не собираюсь. И приказывать не буду. Вижу, все устали. Но завтра утром с восходом солнца, я ухожу в город, чтобы дать бой. последний бой. Кто хочет, может пойти со мной. На рассвете я буду здесь, на этом самом месте. А с первыми лучами солнца отправлюсь в город. Я все сказал.

Спускаясь вниз с ржавой облезлой лестницы ведущей к опорам колеса, Сивуч бросил цепкий взгляд в толпу, выхватывая выражение лиц и глаз и считая тех, кого он, может быть увидит утром. Раз-два-три-пять. С десяток наберется, мысленно прикинул полковник. Утро вечера мудренее. А пока поесть и