что если Господь исполнит желание моего сердца, то Он поразит меня внезапной смертью, после того как я возьму на себя бесславие моих прошлых поступков! Жизнь без любви перенести можно, но жизнь без чести никогда. Жить с моими близкими с тенью на моей репутации, которая всегда была безукоризненна! Не требуйте, чтобы я решился на это! Молитесь за мою душу. Вы всегда были моим ангелом-хранителем и источником всякого утешения. Становлюсь перед вами на колени и благодарю вас. Пусть все мои страдания принесут вам счастье. Я не жалуюсь на свою судьбу, только прошу Бога избавить меня от ее мрака, и Он избавит. Любовь снова осветит вашу юную жизнь, и вы вкусите все радости, которые ваше великодушное сердце думало излить на Эдварда Сильвестера».

XL. Половина восьмого

В библиотеке было темно; Бёртрем, чувствовавший угнетающее влияние этой большой комнаты, ходил взад и вперед тревожными и неровными шагами, задавая себе сто вопросов и желая от всего сердца, чтобы Сильвестер вернулся и своим появлением прекратил неизвестность, становившуюся невыносимой.

Только что вернулся он в очередной раз из передней, когда Поола вошла в библиотеку и стала перед ними. Лицо ее казалось мраморным.

— Поола! — с удивлением вскричал молодой человек.

— Тише! — ответила она, и голос ее дрожал от волнения, — я желаю, чтобы вы отвезли меня туда, куда ушел мистер Сильвестер. Он в опасности, я это знаю, я это чувствую. Я не смею оставлять его одного. Я могу спасти его, если он замышляет… Она не сказала, что, и только повторила свою просьбу: — Вы отведете меня к нему?

Он смотрел на нее с изумлением, и трепет пробежал по его телу.

— Нет! — вскричал он, — я не могу отвести вас к нему, вы не понимаете, о чем вы просите, но я сам пойду, если вы опасаетесь чего-нибудь серьезного. Я помню, где это, я внимательно прочел адрес и не забуду его.

— Без меня вы не пойдете, — ответила Поола решительно. — Если опасность такова, как я себе представляю, никто, кроме меня, не может его спасти. Я должна идти, — прибавила она горячо, видя нерешительность Бёртрема. Опасность ничего не значит для меня в сравнении с его безопасностью. Если вы пойдете без меня, я пойду вслед за вами с тетушкой Белиндой. Сегодня ничто не удержит меня в доме.

Бёртрем чувствовал бесполезность дальнейших возражений, однако осмелился сказать:

— Место, куда он пошел, самое худшее в городе, туда не решаются ходить после сумерек. Вы сами не знаете, о чем просите меня.

— Знаю и понимаю все.

С внезапным благоговением к великой любви, которой он был свидетелем, Бёртрем преклонил голову и пошел к двери.

— Я думаю взять с нами полисмена, вы не против?

— Нет, ответила она торопливо, — я только против промедления.

И, бросив последний взгляд вокруг комнаты, как бы прощаясь, она взяла под руку Бёртрема, и они вместе вышли в ночную темноту.

Книга пятая

Любовь женщины

XLI. Дело одного часа

Сильвестер из банка отправился прогуляться по городу, но вдруг остановился и вынул из кармана бумажку, которую дал ему Бёртрем.

У него вырвалось восклицание, и он поднял глаза к небу с видом человека, признающего силу божественного правосудия. На бумажке он прочел имя бывшего любовника Джекилины — Джефа Роджера Голта, адрес его был № 63, Бакстерская улица. Сильвестер отправился туда и, остановившись перед самым мрачным из мрачных домов этой неприглядной улицы, видел, как из окон высунулись головы. Приди он раньше, он был бы окружен оборванными и докучливыми ребятишками, приди он позже, он был бы схвачен каким-нибудь убийцей, теперь же он стоял и смотрел на здание, в котором укрывался когда-то красивый и пленительный любовник Джекилины Джефа. Из окружающих домов раздавались голоса, время от времени пронзительный хохот, подавляемый крик, но в этом доме все было тихо.

Сильвестер храбро вошел в отворенную дверь. Ветхая лестница бросилась ему в глаза. Поднявшись на нее, он очутился в сенях, плохо освещенных во всякое время, а в этот поздний час и совсем темных. Это было не очень предусмотрительно, но, увидев дверь, Сильвестер собирался уже постучать, как вдруг глаза его, привыкнув к темноте, увидели у лестницы, ведущей на верхний этаж высокую женщину. Она стояла как часовой на своем посту или шпион, прислушивалась и чего-то ждала. Пораженный таким зловещим явлением, в таком мрачном месте, Сильвестер бессознательно отступил назад. Женщина задрожала и подняла глаза, но не на него. Хромой ребенок спускался сверху, и она обернулась к нему с каким-то злым спокойствием.

— А! Он отпустил тебя! — сказала она тихо, но с затаенной злобой в голосе.

— Да, — ответил доверчиво ребенок. — Я сказал ему, что вы любите меня и дали мне леденцов, он и отпустил меня.

Хохот, скоро подавленный, нарушил окружающую тишину.

— Ты сказал ему, что я люблю тебя! Вот это хорошо; я люблю тебя, люблю как мои глаза, которые я хотела бы выколоть за то, что они смотрели на лицо моего изменника! Последнюю фразу она пробормотала сквозь зубы, так что она не произвела никакого впечатления на ребенка.

— Протяните руки и поймайте меня, — закричал он, — я прыгну.

Она, по-видимому, повиновалась, потому что ребенок звучно засмеялся.

— Он спрашивал меня, как вас зовут, — лепетал он. — Он всегда спрашивает, как вас зовут, он все забывает, или это потому, что он никогда вас не видел.

— А что же ты ему сказал? — спросила она.

— Разумеется, мистрис Смит.

Она откинула голову назад, и вся ее фигура приняла такой вид, что Сильвестер задрожал.

— Это хорошо, — вскричала она, — разумеется, мистрис Смит.

Потом, наклонившись к нему, она продолжала:

— Мистрис Смит добра к тебе, не правда ли, она дает тебе леденцов, а иногда дарит и пенни.

— Да! Да! — вскричал мальчик.

— Пойдем же со мной.

Она поставила его на пол и подала ему его костыль. Она была ласкова к мальчику, но Сильвестер задрожал, когда тот хотел идти за ней.

— А у вас были когда-нибудь дети? — вдруг спросил ребенок.

Женщина вздрогнула, как будто горячее железо воткнулось ей в грудь. Взглянув на испуганного ребенка, она прошипела сквозь зубы:

— Он велел тебе спросить меня об этом? Он смел…

Она замолчала и прижала руки к сердцу, как будто хотела заглушить его биение.

— О! Нет, разумеется, он тебе не говорил. Какое ему дело до мистрис Смит! Мой мальчик умер, а его жив и любим! Что же удивительного, если я ненавижу землю