под одним пледом. Она запрокинула голову, не отрывая взгляда от сияющих звезд, а я не могу оторвать глаз от нее самой.

Просто не в силах перестать впитывать абсолютное совершенство.

Именно поэтому, когда она спрашивает:

— Почему ты постоянно увольнял поваров, которых нанимала Люси? — я в итоге говорю правду.

— Дрю работал моим личным шеф-поваром, — взгляд не отрывается от мягких черт ее лица, когда Белла поворачивает голову. — После его смерти от одной только мысли, что придется есть то, что приготовлено кем-то другим, меня тошнило.

— Но мою ты ел.

— Твоя... это другое.

Она склоняет голову.

— В смысле?

Мои губы чуть дрожат.

— Ты вернула мне голод, — не только к еде, но и к жизни.

Ее пальцы, сжимающие край мягкого серого пледа, напрягаются.

— Я рада, что смогла сделать это для тебя, — шепчет она.

— Я тоже рад, — я издаю смешок. — Как и желудок. Я месяцами питался одной только доставкой.

— Могу представить, что для спортсмена это не лучший рацион.

— Да уж. Тренеры «Ледяных Ястребов» мне весь мозг выели.

В ее глазах пляшут отблески пламени, когда Белла прислоняется головой к спинке скамейки.

— Каким он был?

Вопрос застает врасплох, и я вдруг осознаю: она первый человек в жизни, который никогда не был знаком с Дрю. А следом накатывает еще одна мысль.

Дрю никогда не познакомится с девушкой, которая стала любовью всей моей жизни.

Эта мысль угнетает сильнее, чем хотелось бы признавать, поэтому я шумно выдыхаю и спешу сменить вектор разговора.

— Он был моим лучшим другом. Мы все делали вместе, а когда появился Киран, втроем были готовы противостоять всему миру, — с моих губ срывается короткий, лающий смешок. — Хотя Дрю был тем еще мелким засранцем. Вечно искал приключения на задницу и втягивал в них меня. Они с Кираном постоянно подстрекали друг друга, а я просто...

— Находился рядом, — подсказывает она.

— В общем-то да.

— Всегда было интересно, каково это — расти с братьями или сестрами.

Я качаю головой.

— Представь лучшего друга, с которым вы постоянно собачитесь, а через две секунды ведете себя так, будто ничего и не было.

Она приподнимает брови.

— Пожалуй, я даже рада, что оказалась единственным ребенком.

— Было одиноко в детстве?

Белла делает глубокий вдох.

— И да, и нет. Родители изо всех сил пытались компенсировать отсутствие компании, чтобы я не чувствовала себя одинокой, и порой все же становилось. Но расти с желанием поиграть в Барби или в русалок в бассейне и вечно упрашивать взрослых — удовольствие ниже среднего, — на ее лице появляется мечтательная улыбка. — Но когда я встретила Лайлу, все изменилось. Она моя лучшая подруга со средней школы.

— Вы когда-нибудь расставались на такой долгий срок?

— Боже, нет. Мы стараемся держаться как можно ближе друг к другу, но ей был жизненно необходим этот шанс. Честно говоря, в доме еще никогда не было так тихо. Пока мама мотается по больницам на процедуры, а Лайлы нет рядом, кажется, будто по дому бродят призраки.

— Призраки?

— Метафорические. Я больше не могу смотреть на дом как раньше.

Закинув ногу на скамейку, я подпираю голову кулаком.

— Из-за маминой болезни?

— Отчасти да. В смысле, теперь там пахнет как в больнице, но в основном потому что... — в ее глазах мелькает тысяча мыслей. Я почти вижу, как в голове Беллы крутятся шестеренки, прежде чем она внезапно умолкает. — Раньше папа наполнял дом радостью, но теперь я не могу вспоминать те времена с теплотой.

Сердце начинает биться быстрее.

— Почему?

Пауза затягивается настолько, что, не смотри я на Беллу с поджатыми губами и нахмуренными бровями, решил бы, что она уснула. Наконец доносится ее тихий голос, от которого внутри все обрывается.

— Он ушел в ту самую неделю, когда маме диагностировали рак яичников.

Волна негодования и первобытной, ничем не прикрытой ярости прокатывается по венам.

Так вот о чем говорила ее мама. История, которая принадлежит только им двоим.

От абсолютной опустошенности, заполнившей великолепные медово-карие глаза, в груди болезненно щемит, а желудок ухает вниз. Белла не заслуживает носить такую боль в своем сердце.

— Он бросил вас в тот момент, когда нуждались в нем больше всего, — констатирую я.

Кажется, Белла становится тяжелее, тело словно оседает на скамейке.

— Больше двадцати лет в браке, взрослая дочь... Он написал записку, собрал вещи, пока мы были в супермаркете, и ни разу не оглянулся, — она смеется, но в смехе нет ни капли веселья. — Забавно, ведь обычно именно мужчины выходят за продуктами и бросают семью. А не семья уезжает за хлебом и молоком, возвращается, а половины вещей как не бывало.

— Господи Иисусе, — ругаюсь я. Больше всего на свете хочется вернуться в то время, познакомиться с Беллой и помочь пережить это. — Должно быть, оказалось...

— Мягко говоря, шокирующе.

— Послушай, я не хочу говорить плохо, ведь он твой отец...

— Он потерял право называться отцом в ту секунду, когда поставил крест на матери и оставил меня одну справляться с тяжестью ее неминуемой смерти.

Яд в ее словах ничуть не удивляет. Более того — это абсолютно заслуженно. Коротко кивнув, я решаю рубить правду-матку.

— Он кусок дерьма.

Ее глаза вспыхивают, а на губах появляется усмешка.

— Еще какой.

— Нет, я серьезно, этот человек — мразь, каких поискать, — я выпрямляюсь, не в силах сдержать захлестывающую ярость. Да как он, мать вашу, посмел так с ней поступить? С ними обеими? — В жизни не слышал ничего более омерзительного. Хотел бы я сказать, что он вас не достоин, но вы не заслужили проходить через такой ад. Надеюсь, в аду для него приготовлено отдельное местечко.

Белла молчит пару секунд, а затем будничным тоном произносит:

— А ты знал, что когда женщинам ставят смертельный диагноз, врачи отводят их в сторонку и советуют готовиться к тому, что муж уйдет, потому что, согласно статистике, вероятность того, что мужчины бросят больных жен, значительно выше?

Кажется, у меня глаза на лоб лезут.

— Ты шутишь?

— Не-а, — произносит она, звонко щелкая языком. — Мамин онколог усадил ее и все объяснил за три дня до ухода отца. Я слышала, как они стояли на кухне и смеялись над тем, насколько абсурдной казалась эта мысль.

— И он все равно ушел.

Она тяжело вздыхает.

— Настоящая мразь.

— Он пытался выйти на связь?

— Ни единого раза.

Я теряю дар речи, наблюдая, как боль искажает ее лицо.

— Мне жаль, Белла, — она пожимает плечами. — Нет, нужно, чтобы ты знала: ты этого не заслужила. И мама не заслужила. Ты уж точно не должна была тащить на