в ужасе, ей было больно, и этот страх, передавшийся брату, напугал его до смерти.

Она вдруг осознала: его нельзя пугать. Ей нужно быть храброй, чтобы Генри успокоился. Именно тогда, будучи совсем крохой, она впервые примерила на себя эту роль – защитницы.

Стоило ей поддаться панике, как страх тут же отражался в глазах брата.

Нужно было взять себя в руки. Забыть о боли, подавить дрожь.

Главное – чтобы Генри перестал плакать. Разве она не могла совладать с такой пустяковой раной? Ведь она была старшей. Она была обязана справиться.

– Уик! – вопил он со своего пластикового трона, еще не выговаривая твердую «в». – Уик!

Маленький Генри надрывался на всю кухню, потому что не мог вынести ее боли. Его крик был пронзительным и требовательным, пока Вик не подошла к нему вплотную. Она накрыла его пухлую ладошку своей здоровой рукой и заставила себя улыбнуться.

– Все хорошо, Генри. Видишь? – Она подняла руку, обмотанную полотенцем, как знамя победы. – Мне совсем не больно.

Он расплылся в ответ в щербатой детской улыбке, и в тот момент ей действительно стало легче. По крайней мере, тогда.

Когда прошлое окончательно отступило, Вик захлестнула ледяная уверенность: «в порядке» уже не будет никогда. Фрагменты реальности вонзались в память, как осколки стекла: замок. Побег. Тварь в лесу. Алые пятна на снегу. Ее собственная кровь.

Все было кончено. Она пыталась стать щитом для Генри, но рухнула сама. У нее отняли все – из-за ненасытных монстров, из-за интриг Ордена и Братства, из-за мира, чьих жестоких правил она так и не постигла.

Отчаяние, густое и едкое, как дым, перехватило горло.

Как они посмели?

Как посмели забрать ее жизнь, ее брата, ее саму?

Все, что было уникальным, живым и неповторимым, принадлежало только ей.

Ярость, раскаленная и дикая, вытеснила страх.

Вик в исступлении забарабанила кулаками по полу. Снова и снова, пока не осознала: это не твердь. Это был тот же вязкий пар, что заполнял ее легкие, сплетенный в плотную удушающую ткань.

Она вцепилась в него пальцами. Вырывала клочья этой серой субстанции, словно могла прогрызть путь из клетки, если соберет в кулак достаточно нитей. Она рвала их, кромсала, отбрасывая распадающиеся ошметки в сторону. Перед ней наконец зияла дыра в потрепанном пепельном покрывале небытия.

Вик не раздумывая протиснулась в этот разлом.

В глубине этого разлома мрак сгустился, словно невидимые струны стянулись в тугой узел. Вик не пыталась выбраться – она намеренно шла вперед, в самую сердцевину абсолютной тьмы. Она затаила дыхание, кожей чувствуя, что здесь она не одна.

Там, во мгле, вырисовывался силуэт. Он казался материальным лишь потому, что был плотнее и темнее окружающего дыма – живое пятно в ткани небытия. Стоило Вик в испуге отпрянуть, как тень повторила ее движение. Незнакомец не нападал и не шевелился, он застыл в зеркальном ожидании.

Когда она подалась вперед, фигура качнулась ей навстречу. Они оказались лицом к лицу, разделенные лишь парой сантиметров полумрака. Из пустоты на Вик уставились глаза, налитые кровью – две пылающие багровые точки. Она широко раскрыла рот в крике, но в этой тишине не родилось ни звука.

Существо отшатнулось, его лицо исказилось, а челюсть отвисла в безмолвном вопле, точно повторяя ее собственный ужас. Вик смотрела на этого двойника, а он смотрел на нее, и оба они кричали в пустоту, запертые в кошмарном отражении друг друга.

Глава 31

Способности ведьмы неизменно ограничены пределами ее физического естества; запас сил каждого практикующего имеет свой конечный предел. Систематическое перенапряжение на протяжении дней, месяцев или лет ведет к истощению, а в исключительных случаях – к необратимому угасанию жизни.

Уильям Раскин, «История Ордена Ахерона» (Нью-Йорк, 1935)

Вик резко дернулась, вырываясь из небытия. Она судорожно хватала ртом воздух, вцепляясь в собственное горло – казалось, оно все еще забито тем серым дымом, хотя легкие уже наполнял чистый лесной холод.

Сначала она увидела лишь беспросветную ночную мглу. Подняв руку, Вик долго всматривалась, как та движется в воздухе, словно проверяя свою материальность. Затем заметила снег: ее тело успело припорошить нежным, как сахарная пудра, слоем. Она стряхнула снежинки, кожей ощущая, как ледяные иглы впиваются в плоть, а от мороза волоски на руках встают дыбом.

Ей потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы вспомнить, как она оказалась на лесной подстилке. Ужас осознания пронзил разум, и руки сами метнулись к животу, ожидая нащупать разорванную плоть и ту невыносимую, жгучую боль. Замерзшие пальцы скользнули сквозь прорехи в одежде по обнаженной коже… но та была безупречно гладкой.

Раны исчезли. Все было на своих местах. Вик выдохнула с таким облегчением, что закружилась голова.

Когда глаза привыкли к полумраку, Вик оторопела: деревья вокруг нее были повалены, словно сухие спички. Стволы лежали в идеальном беспорядке, расходясь от нее ровной спиралью, будто мощная взрывная волна отбросила их в стороны.

Первым она подумала о Ксане. Ведь только он обладал силой, способной крушить лес. Но кто бы ни устроил этот погром, он оставил ее лежать на земле, а Ксан никогда бы так не поступил.

Вик с трудом поднялась и опустилась на ближайший поваленный ствол (хотя тело ныло так, будто она сидела неподвижно целую вечность). Мышцы горели, суставы ломило от неестественного напряжения. Она совершенно потеряла счет времени – сколько часов или дней она провела в том сером небытии?

Затаив дыхание, Вик вглядывалась в тени, пытаясь уловить хоть малейший шорох. Она искала того зверя с костяным лицом, но лес хранил зловещее, тяжелое молчание.

Тишина леса больше не казалась мертвой. Вик кожей чувствовала, как за ее спиной дышит чаща – это было не зрение и не слух, а новое, пугающее шестое чувство. Осознание перемен прошило ее насквозь, отозвавшись низким гулом в каждой клетке тела. Она стала другой.

Заметив на земле странный бесформенный бугор, припорошенный снегом, Вик осторожно подошла ближе. Сначала ей показалось, что это обломок скалы, но, разглядев очертания, она в ужасе отшатнулась.

На промерзшей почве, свернувшись калачиком в позе вечной агонии, лежало то самое существо. Его кожа превратилась в черную сморщенную корку, мышцы обуглились и застыли, а костяное лицо теперь сливалось с белизной снега. Монстр был сожжен до неузнаваемости изнутри и снаружи. Когда Вик сделала еще шаг, вибрация воздуха нарушила хрупкое равновесие: одна из обгоревших конечностей существа с тихим шелестом рассыпалась в серый пепел.

Вик замерла, не