и жизнь его повернула на привычную стезю, не придал происшествию сколько-нибудь серьезного значения и подумал сейчас об этом тоже как о досадной мелочи.

С удовольствием вспоминал Витька весь этот короткий для него день с знойной духотой его, гулом трактора и сверкавшей кое-где на стерне паутиной. В работе прошел он, в обед в шутливой перебранке с девчонками да в постоянных с самого утра думах об Ольге.

Встречу, назначенную Ольгой, представлял Витька то так, то эдак, прикидывал, как скажет ей те знакомые, но совершенно иного теперь смысла слова признания, и чем ближе была Степановка, тем все больше убыстрял он шаг.

Волновался Витька, но уже не дивился этому и чувствовал, как все в душе переплавляется в знобкую радость, в которой было нетерпение, сладкая тоска была и еще много чего другого, чему не находил он названия, и что нет, казалось, никакой возможности высказать бедной на такой случай человеческой речью.

2

К дому Ненилы Корнеевны Витька прошел огородом и, перешагивая сразу через две ступеньки, взлетел на шаткое крылечко, но в избу через сени проследовал степенно, поздоровался сдержанно.

— Здравствуй, мил человек. — От стола в переднем углу горницы шатнулась к нему хозяйка, маленькая, согбенная от времени старушка. — Что-то не признаю я, кто ты?

— Я нездешний, — смиряя волнение, сказал Витька. — Мне бы Ольгу увидеть надо.

— Нету ее. Уехала моя касатушка, — опечалилась Ненила Корнеевна, обмахнула передником и подвинула к уставленному шаньгами столу табуретку. — Проходи, гостем будешь.

— Как уехала? — опешил Витька.

— Вчера еще укатила, — неохотно отозвалась Ненила Корнеевна.

— Куда?

— Экий ты настырный какой! — удивилась Ненила Корнеевна, и хоть не хотела она растравлять себя неприятными воспоминаниями, но, должно быть, одиноко было ей в пустой избе, и, радуясь, что есть с кем перемолвиться словом, потащила Витьку к столу. — Садись, — сказала, подала ему табуретку, а сама притулилась на лавку, на миг задумалась. — Совсем не знаю, парень, чего такое с девкой содеялось. Как подумаю, ум за разум заходит. Подбила это она вчера соседских ребятишек по грибы сходить. Знамо дело — несуразное затеяла. Каки грибы в таку-то сушь, да все, гляди-ко, не в избе томиться. Недолго ей попусту-то походилось. Прибежала в недолгом времени обратно. В ведерке-то у ей, глянула, ни грибочка, а сама веселая. «Заводи, — говорит, — Ненила Корнеевна, тесто, шаньги будем стряпать, гости к нам завтра нагрянут». Помогать мне Ольга-то стала, песню про кольцо, у которого нет, значит, никакого конца, наговаривает негромко. Ровно шалая она сделалась. На лицо-то у ей то туманец, гляжу, набежит, то опять же радость на ем обозначится. Все бы и ладно — у каждой девки радость в свой час бывает, — да вдруг закручинилась она, а потом, глядь, чемодан стала собирать. Чего это, говорю, ты, девка, удумала, бог с тобой? А она в слезы. Только и добилась у ей словечушко-друго. «Не любит он меня, — сказала. — Ему бы, — сказала, — только руки распускать да байки рассказывать». А како не любит-то? Он ведь в ей души не чаял. И смиренный опять же был. Отродясь худого про него не слышала.

— Кто это?

— Да Митяй. Кому еще быть-то? — удивилась Ненила Корнеевна. — Он туто-ка только не ночевал, а так каждый вечер в доме у меня толокся. Прошлой весной, помню, то подснежников Ольге принесет, то книжку. Он и отвез ее на станцию. Когда в кабину-то садился, на лице ни кровинки, да и она бледнехонька… Обратно-то, сказывают, совсем не в себе вернулся. — Ненила Корнеевна смолкла, но скоро повела дальше: — С практики-то она тоже неладно уехала. Оговорил тогда кто-то девку, а нынче-то чего всполошилась — ума не приложу, — потерянно сказала Ненила Корнеевна. — Ой да, видать, чё-то не так поняла я, старая. Не о Митяе, видно, у ей сердечушко-то болело, и не о нем она речь вела… Ты-то, парень, кто Ольге будешь?

— Знакомый.

— Ольга компанейская была. Знакомых-то у ей и правда много было. Все вроде хорошо у ей получалось: что тебе с народом поговорить, что по дому управиться, а вот не задалось житье тут, — вздохнула Ненила Корнеевна и качнула головой в сторону стола. — Подвигайся-ко, парень, повыше, пробуй праздничные постряпушки, а там, глядишь, кто-нибудь из Ольгиных гостей прибежит.

— Спасибо. Мне идти надо.

Витька встал.

— А то посидел бы, — засуетилась Ненила Корнеевна, кинулась к шкафу у заборки и загремела в небогато уставленном нутре его бутылочного стекла зелеными стопками. — У меня и вино припасено, и своедельщина кой-какая есть.

— Идти мне надо, — повторил Витька и, чтобы не разглядела эта доброй души старушка его удрученного состояния и не приступила, чего доброго, с расспросами, пошел из избы скорым шагом.

Ненила Корнеевна увязалась провожать его. Семеня за ним, она торопливо рассказывала, что была у нее надежда на старости лет прилепиться к Ольге, но не судьба, видно, вздохнула, осталась у огородной калитки и смотрела, знал Витька, из-под руки, как незряче тычется он то в одну, то в другую сторону на узенькой, в один след, тропке между кустами картошки. Он точно и вправду ослеп и оглох: не слышал, как хрустела под ногами у него картофельная ботва, и не заметил, как без умысла тяжело шагнул к изгороди через огуречную грядку.

Давила сердце ему тягучая печаль, и только одну эту печаль чувствовал он сейчас.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Прямушка на агаповских угодьях повела Витьку в гору с невысоким на ней березняком. С маковки ее тропка потекла в лог, в котором уже скопились вечерние сумерки, а от негромкого тут ручейка тянуло холодом.

Незнобкий этот холод взбодрил Витьку, но уже ничто, казалось, не избавит его от печали, которая незаметно когда отстоялась в щемящую боль. Бередила она сердце, и чувствовал Витька, как что-то сдвигается и отмякает в душе у него. Готовый понять все земные печали, подмечал он на пути своем то высоченный некогда и разворошенный теперь в приземистую кучку муравейник, то улавливал крик птицы, и в крике ее ему тоже чудилась