От костра на излучине доносился оживленный гомон мужиков. Весело, знал Витька, будет там, когда снимут с рогульки ведро с духовитой, отдающей дымком ухой, станут мужики незлобно подтрунивать над кашеваром: ну-ка посмотрим, мол, что наварила кухарка в штанах, не будет ли, усомнятся, от этого варева какого-нибудь урона здоровью, и согласно, чинно, как и полагается истинным рыбакам, потянутся сделанными тут же берестяными черпачками к огненно-горячей ухе. Ахать станут мужики, что удалась она, лови, крикнут, хватай, когда всплывет вдруг в ведре красноперый с белыми глазами окунь; между делом расскажет кто-нибудь веселую бывальщину, а если разжились рыбаки своедельным зельем, о-о, тогда завяжется у костра вольный разговор. От незаслоненного ничем простора, может быть, или оттого, что нет рядом жены, никто не скажет худого слова и не одернет никто, крикнет завеселевший мужик, что не страшен ему ни черт, ни строптивая женка. Сам, скажет, он себе судья и сам себе хозяин. Поддакнут ему, встрянут в разговор даже робкие мужики, и пойдет он в этом приятном для всех направлении, неслышный, к счастью, прибиравшим в огородах прошлогоднюю ботву бабам…

Витька, пока снасть починял, время от времени поглядывал на излучину: был соблазн завернуть к мужикам, но представил, как ворохнется в саку крупная рыба, как запоздало хлестнет по воде зазевавшийся налим, и отказался от своего намерения.

К омуту он отправился задами и, чтобы не смущать себя лишний раз, не огорчать мужиков отказом разделить с ними трапезу, держался от излучины подальше, шел по высоким местам, где уже сухо было и распустились реденько первые цветочки мать-и-мачехи.

Баню дед Проня опутал веревками, как воз увязал, и навалил на двускатную крышу с обеих сторон сырые ольховые жерди. Была в том нужда. Вода в самую буйную свою пору поднялась до застекленного кое-как маленького оконца, но не осилила шаткого сооружения и, схлынув, оставила в предбаннике пустые раковины, мусор да короткое бревнышко. Она и теперь еще докатывалась по вечерам до бани, однако уже без угрозы ей, потому что потопляла лишь первые венцы.

Днем речка держалась в коренных берегах. Захламлены были кусты возле нее, ил натащило между густым тут ивняком, и Витька с трудом добрался до вяза.

Вода в заводи еще неспокойной была, на стремнине она, побулькивая, завивалась в крутые суводи, а у вяза, отбитая от стрежня мысочком, ходила широким кругом и лениво крутила посредине его клок сена.

Снеговица скатилась в речку с полей в три дня, бушевала, как никогда, и, видно, углубила и без того страшенной глубины яму под вязом: не достал Витька дна длинным, специально для ям сделанным саковищем, но добыл снасть не пустой. Сак, когда показалась из воды рамка его, ощутимо повело в сторону, рыба в нем взметнулась, но поздно и нерешительно. Витька вымахнул сак на берег. В мотне его, лениво поводя Хвостом, лежал метровый налим. Черный со спины, светлый на животе, будто был он омыт родниковой водой, так чист оказался с головы до хвоста, пахло от него свежо, и запах этот не мешался с духом сырой земли и донного ила.

Два года не рыбачил Витька весной. И оттого, что елозил у ног его никогда прежде не словленный тут такой большой налим, дрогнули руки от нетерпения и азарта. Витька метнулся к воде и, не пугаясь, что может обвалиться под ногами наверняка подмытая земля, закинул сак в середину ямы: чутно было — толкнулось саковище обо что-то твердое, догадался — в дно ямы, а когда потянул снасть из воды, не сомневался, что тащит ее с уловом.

Три налима поймал Витька во второй заброс, выкинул их на берег и, чтобы ничто не мешало рукам управляться в кустах с длинным саковищем, сбросил фуфайку; спешил он уловиться, пока не расползлись из ямы потревоженные налимы, но рыбы в нее, видно, набилось отстояться в затишке много и разной. Иной раз зацеплял Витька нерасторопных в грязной воде щучек, поймал до десятка крупных окуней, но особенно добычливо ловил в яме налимов. Витька выкидывал их на берег, не глядя и не заботясь, куда попадала добыча. Слышал он, что шлепались налимы в залитую водой канавку, а иные с глухим стуком падали на землю, и те, которые оказывались недалеко от берега, на слухе, может быть, или по извечному у этой древней рыбы чутью норовили добраться по мокрому илу к речке, и были такие, что достигали ее и скатывались в воду.

Витька их не ловил. Некогда было. Он, будто из садка черпал, таскал из ямы то больших, как первый, то маленьких и беспокойных налимов. Улов Витька не считал, не знал, как велик он, и рыбачил бы, как всегда, пока будет попадать какая-нибудь рыбешка, но выволок неожиданно невесть как затесавшегося к донным жителям — налимам красавца голавля, услышал за спиной у себя сдавленный вздох, оглянулся и, не вынимая добычу, кинул сак на свисавшие к воде кусты ивняка.

На берегу Ольга стояла.

Кого угодно ожидал Витька застать у себя за спиной, но только не Ольгу. Однако она это была.

Растерялся Витька. Худой, выходило, он кавалер, испугался распутицы, а девчонка вот как-то одолела грязь и бездорожье, пришла к нему сама.

От воды на берег Витька полез оскользаясь и мешковато. Ольга подошла к срезу берега, помочь хотела ему и подала руку. Витька отшатнулся. Руки он перемазал илом по самые локти. В два широких шага одолел он самый крутик берега, но качнулся на поплывшей из-под ног глинистой дернине.

— Упадете, — охнула Ольга, ухватилась за рукав рубашки и хоть без особой пользы, но тянула Витьку к себе, пока он выбирался по скользкому урезу на берет.

— Спасибо. — Витька пошутить намерился — шаркнул резиновым сапожищем, да неловко очень, смутился, поспешил к отстоявшейся лужице вымыть руки и спросил оттуда: — Какой бог послал вас, Оля?

— Без него обошлось, — улыбнулась Ольга. — Бригадир в этом скорей всего виноват. Он меня на тракторе с отчетом в правление отправил. Едва добрались. Грязища кругом. Обратно по тракту мимо вашей деревни поехали, ну я и решила забежать б гости.

— И хорошо сделали.