— Думала, не найду. Мать ваша сказала: рыбачить ушел, сокрушалась, что не может показать, в какую сторону. Я уж домой собралась, да увидела рыбаков на берегу. До них дошла. А там пиршество, уху сварили. «Садись, — приглашают, — девушка, Викторка — парень компанейский, непременно к нам прибьется». Еле отговорилась. Старик там был один, посоветовал мне сюда наведаться.

— Дед Проня, наверно?

— Да, кажется, так его называли. Дед этот и объяснил мне, как сюда идти. Я бы все равно вас не нашла, да хорошо — мальчишки помогли, довели до самой бани… Чего это она вся веревками опутана?

— Чтобы водой не унесло.

— Неужели так широко речка разливается?

— В иной год и пошире.

Ольга стала берега оглядывать и, должно быть, не верила, что может эта тихая теперь речка выйти из русла, нести на себе скопленный за долгую зиму во дворах и на дорогах мусор, раскатывать на пути своем нерасчетливо поставленные бани и корчевать раскидистые, в обхват толщиной подбережные деревья.

Витька, пока руки мыл и обтирал их подолом рубахи, поглядывал украдкой на Ольгу. Искать среди бела дня парня без какой-нибудь хозяйственной нужды решится в деревне не всякая девчонка, может статься, разговоры пойдут после этого, мол, бесстыдница она, сама на шею вешается, и следовало ждать, что станет Ольга смущаться, однако не нашел Витька в поведении ее ничего такого. На лице у нее играла шалая радость, глаза сияли, и была она безоглядно добра: выпростала из-под ила прибитый к земле кустик смородины, потом кинулась к раскиданным на берегу налимам, принялась стаскивать рыбу в лужи и оттирала ее там, вскрикивая весело, когда бунтовал в руках у нее какой-нибудь особенно живучий налим.

Никак не мог Витька взять в толк поведение Ольги, не знал, что делать, и, чтобы не стоять истуканом, стал помогать ей собирать рыбу.

Ольга примчала с берега живого налима и, подобрав полы распахнутого пальто, ополоснула его в мелководной лужице и пустила в ямку, в которой было ладони на две прозрачной, как слеза, воды.

— Хочу, — сказала она, — посмотреть, какой он, когда чистый.

Налим, однако, выставлять себя на смотрины не желал. Замутил он моментально воду в ямке и запал на дно ее.

Ольга поймать его намерилась.

— Не надо. Я вам сейчас свеженьких наловлю. — Витька спустился к воде, вытряхнул под ноги себе снулого голавля и, чтобы непременно достать до самого глубокого места ямы, забросил снасть на всю длину саковища.

Трех налимов да одного окунька поймал Витька и выбрался с уловом на берег. Ольга, сцепив у подбородка руки, смотрела восхищенно, как елозили в саке налимы и как перекатывался между ними ощетинившийся окунишка. Больше-то она за ним следила. Наверно, казался он ей средь матерых налимов совсем уж беспомощной и забитой рыбешкой. Глаз не могла оторвать Ольга от красноперого в брачном наряде окунька, и было во взгляде у нее намешано всякое: и жалость в нем была, и радость, и еще что-то было, чему Витька не придумал никакого названия.

Держал Витька перед собой сак на весу, ждал, когда насмотрится Ольга на рыбу, и вдруг поймал на себе ее убегающий взгляд. Радость была в нем, как раньше, восхищение было да не потому только, понял Витька, что билась в саке всегда красивая весной рыба. Ольга сквозь ячеи снасти на него посматривала украдчиво. Тревожили Витьку эти вороватые взгляды.

Он оглядел Ольгу скоком с головы до пят и, точно посмотрел на нее другими глазами, ноги увидел, плотно перехваченные в икрах голенищами резиновых сапожек, натянувшие без складок короткую юбку бедра и все ее ладное тело, как будто не было на ней никакой одежды.

Витька отшвырнул сак и, чувствуя, как бьется в груди сердце, шагнул к Ольге, вскинул ее на руки.

— Увидят же, Витя, — потерянно охнула Ольга, рванулась было, но нерешительно, и сломленно уронила на плечо Витьке голову.

— Кому тут быть, — уже не слыша себя, сказал Витька. — Кому быть, — повторил запаленно, и померкло все вокруг, пропало все, кроме зашедшегося в яростном бое сердца да приятной тяжести припавшей к нему Ольги.

Помнил Витька, как к бане шел, как распахнул ногой приоткрытую дверь, помнил, а когда шагнул в баню и посадил Ольгу на поло́к, качнулся под ногами и поплыл куда-то неровный пол, а вместе с ним и сам он, безвольный и уже беспамятный.

Ольга ворохнулась и затихла, будто притаилась. Витька краем глаза видел ее рассыпавшиеся волосы, заметил, как раз и другой дрогнули смеженные веки, и ждал с тоской неизбежных слез и всяческих попреков. Бывало, и не первой молодости женщины сырость разводили: сбил, дескать, с пути праведного, пытали вроде бы обязательными для целомудренной женщины слезами, не потянет ли его по наивности к семейной жизни. В таком разе ясно все было и известно все наперед, а тут девчонка! Тут всего можно было ожидать, но Ольга молчала.

Витька осторожно выпростал из-под себя занемевшую руку. Ольга дрогнула, нашла его руку, стиснула легонько и открыла глаза. Ничего худого для себя не увидел Витька в черной глубине их: не было в глазах ее осуждения и сожаления не было. В сумеречном свете из маленького окошка рассмотрел Витька, как улыбнулась Ольга смущенно, а потом глядела на него несуетно, и в глазах ее все явственнее проступала тоже несуетная радость.

На полке́ лежал Витька с краю, в бок ему упирались две тесанные из горбылей щербатые доски. Оцепенел он от неловкого положения, но покорно перемогал неудобство. Ольгу хотел он понять и вести себя соответственно.

Вроде бы не грозили ему ни слезы, ни попреки, но должны, думал, они быть обязательно, и, чтобы не вызвать их неосторожным словом, молчал Витька, выжидал, когда заговорит Ольга либо чем другим даст знать, как быть ему и что делать.

Ольга, однако, смотрела на него по-прежнему безмолвно и, должно быть, заметила, что неудобно ему лежать на выпиравших из общего порядка досках, потянула его к себе, Витька, как поцеловал, ткнулся губами в Ольгино ухо. Ольга обхватила