моей головы, и перед глазами вспыхивают сотни звезд. По лицу струится горячая жидкость; это, наверное, кровь. И тут я понимаю, что все кончено. Пусть моста больше нет, но на острове еще полно мертвых. Они не пройдут на большую землю, но преспокойно поубивают нас. Одиннадцать домов – это слишком мало. Нам не выстоять. Мысли в голове бешено крутятся, и я не совсем понимаю, что происходит на самом деле. Надо мной визжат и тают в воздухе мертвые, и туман понемногу редеет.

Все плывет у меня перед глазами, и в ушах звенит. Ночное небо вращается, как карусель, но тучи расходятся, и я нахожу взглядом папины любимые созвездия – Андромеды и Пегаса.

Я думаю про Майлза – мы с ним тоже навеки соединимся во мраке вечной ночи. Я поворачиваю голову, чтобы сказать ему об этом, и, к своему изумлению, вижу, что меня обнимает не Майлз, а его дядя. Так это Алистер Кэбот, рискуя собственной жизнью, вынес меня из-под моста? Что, правда? Я касаюсь его лица, и на щеках Алистера остаются кровавые отпечатки моих пальцев.

– Я жалею, что не пришел тогда, много лет назад.

У меня закрываются глаза.

– Но вы пришли сегодня.

Через несколько минут Алистер осторожно кладет меня на дорогу, и вокруг звенят новые голоса. Кажется, я теряю сознание; пытаюсь сказать, чтобы они бежали, что мертвые все еще на острове. Звезды над головой начинают разрастаться. Надо мной склоняется Майлз – его лицо почти неузнаваемо под слоем грязи.

– Мейбл, не уходи, пожалуйста.

Неожиданно рядом с Майлзом появляется лицо Норы. Они оба умоляют меня подождать и не покидать их. Я улыбаюсь им, и вдруг вой призраков сменяется совсем другими звуками. Я с трудом поворачиваю голову, пытаясь понять, что это такое. Крики… радости? Они звенят над деревьями. Я умерла, думаю я, но тут кто-то ободряюще говорит: «Я здесь». Я здесь. Слишком поздно. Я уже лечу над деревьями в сторону Нежного моря, где нет никаких мертвых – только плеск волн и заслуженный покой.

И Гали. Гали навсегда.

– Мейбл. Посмотри на меня.

Чья-то ладонь хлопает меня по щеке, и я открываю глаза.

Последнее, что я вижу, перед тем как потерять сознание, – это лучи солнца, освещающие лицо Джеффа.

Они прекрасны.

Гали Беври, май 2012 года

Личный дневник

Папа говорит, что скоро Шторм, но бояться не надо, потому что мы все вместе и это наша работа. У меня есть кукла, а у папы – его железная плетка.

Папочка говорит, дом у нас крепкий.

Мейбл не верит, что мы будем в безопасности, но что она понимает? Зря она считает, что знает все на свете. А я вот точно знаю, что, пока мы вместе, все будет хорошо. Тому, у кого есть семья, одиночество не грозит.

Как страшно воет ветер за окном.

Примечание Рида Маклауда: Шторм 2012 года унес жизни Гали и Джека Беври.

Послесловие. Три месяца спустя

Ароматическая свеча в кабинете моего психолога догорела почти до основания; огонек дрожит в лужице расплавленного воска. Я люблю тут бывать. Не знаю почему, но мне спокойно в этом кабинете, куда я прихожу искать самую настоящую версию себя. И не важно, что нам приходится плавать сюда на пароме. На лодке, на самой настоящей, блин, лодке.

– Мейбл.

Я выхожу из задумчивости. Гарриет смотрит на меня с улыбкой.

– Да, извините.

– Мы обсуждали механизмы, с помощью которых вы с мамой сможете поддерживать честный открытый диалог. Теперь, когда она вернулась из реабилитационного центра, очень важно ничего от нее не скрывать.

– Ага. – Мы это уже обсуждали. Я обхватываю голову ладонями, касаясь шрама на том месте, где вздумал приземлиться обломок моста. – Механизмы такие: говорить вслух о том, чего я хочу и что мне нужно, как ребенку, и помогать маме высказывать ее желания. Четко и положительно реагировать на ее успехи и не предъявлять завышенные требования.

– Да, Мейбл, все верно! Я уверена, что мама тоже замечает твои успехи. Ты мамина вдохновительница, – улыбается Гарриет, и в стеклах ее очков отражается яркое летнее солнце.

Жизнерадостность моего психолога заразительна, и я точно подпала под ее обаяние.

– До сих пор никто не называл меня вдохновительницей.

Гарриет смотрит на часы, и я немного сникаю – мне всегда жаль, когда сеанс заканчивается.

– Что ж, думаю, это не в последний раз. Сегодня мы много говорили о твоей маме. Может быть, ты хочешь обсудить что-то еще? Например, поговорить о Гали?

Я качаю головой:

– Она больше не возвращалась. По-настоящему – нет. Иногда, когда я сильно нервничаю или устаю, она словно мерцает в воздухе, но никогда не проявляется полностью и исчезает, как только я ее замечу.

Гарриет думает, что моя сестра в детстве утонула в океане. Она знает достаточно, чтобы помочь мне, но не настолько много, чтобы выдать тайну нашего острова.

– Возможно, она останется с тобой навсегда, – мягко говорит Гарриет, – тенью в подсознании, как остаточное явление после пережитой травмы. Но это не значит, что она будет вмешиваться в твою жизнь. Ты придумала психически здоровые способы оплакать ее?

– Мы с Майлзом каждую неделю приносим цветы на могилу Гали, и я начала записывать воспоминания о ней, а потом перелагаю их в стихи. – Помолчав, добавляю: – Они ужасны. Просто невообразимо плохи.

– Ну ты же для себя пишешь. Или, может быть, хочешь показать их мне? – с надеждой смотрит на меня Гарриет.

– Точно не хочу.

Я прикусываю кожицу на щеке с внутренней стороны. Дело не только в том, что стихи плохие. Невозможно показать их Гарриет, потому что я пишу и о Гали, и о Шторме. Описываю то, что было, готовлюсь к следующему Шторму. Заполняю одну записную книжку за другой. Я как Линвуд, только без паранойи.

И я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. Наоборот, хочу все как следует обдумать. Вести себя так, будто следующий Шторм окажется похожим на предыдущие, смертельно опасно. Мы не можем ждать спасения от следующего поколения.

– Нет, нет… все хорошо. Может быть, когда-нибудь покажу.

– Вот и отлично. И шрам на этой неделе выглядит уже гораздо лучше. А что говорят врачи?

Гарриет думает, что в ночь Шторма я попала в аварию. Это прекрасно объясняет такое множество травм: незначительная рана на голове от обломка моста, которая, по-моему, выглядит вполне значительной; порезы по всему телу от железной плетки; дырка в ладони; куча растяжений и охапка жутких воспоминаний, от которых мне не избавиться вовек. Вряд ли я когда-нибудь решусь зайти в бальный зал; а Джефф, забегая по делу в солевую кладовую, вылетает оттуда