обязательно проверила бы рычаг; а мы забыли. Слезы льются ручьем; меня охватывает ярость, раскаленная и стремительная, как ядерный взрыв, и тут же проходит. Я не могу злиться на нее прямо перед смертью. Потому что я сейчас умру.

– Нетнетнетнетнетнетнет! – кричу я, ощупывая рельсу, потом дергаю прутья так, что, кажется, плечи сейчас выскочат из суставов.

Шарканье у меня за спиной все ближе. На какой-то миг призраки растерялись от моего истеричного вопля. Им непонятна жизнь – но не настолько, чтобы не убить меня.

Но сейчас они снова надвигаются со всех сторон. Между нами всего десять футов… ближе… пять футов… они уже на расстоянии вытянутой руки. Выхватываю из кармана рюкзака горсть крупной соли и швыряю перед собой и стеной полукругом; это задержит их на минуту-другую. Но это все. У меня больше не осталось ни оружия, ни ловушек. Позади – стена, а впереди – толпа толкающихся мертвых, и деваться некуда. Говорил мне Джефф: «Не дай загнать себя в угол». Какая же я дура. С моих губ срывается крик отчаяния и ужаса. Все кончено.

Я сползаю по стене и закрываю лицо ладонями. Мертвые придвигаются все ближе; скоро я стану одной из них. От этой мысли меня охватывает дикий страх; я боюсь надвигающейся боли. У меня вырывается стон. Я совсем одна – и умру одна.

Зажмурившись, жду, когда костлявые пальцы разорвут меня на куски. Мое трясущееся тело обвивает туман, голова начинает раскалываться. И тут что-то касается моей руки. Но это не холодные, полусгнившие кости; я ощущаю теплую кожу, а потом чья-то ладонь сжимает мою руку. Мне знакома каждая складочка, каждый бугорок на этой ладони.

Я открываю глаза и вижу перед собой Гали.

Глава тридцать седьмая

– Привет, – шепчет Гали, и время останавливается, и кажется, что она никогда не уходила.

Я дрожу и не могу произнести ни слова, чувствуя, как глаза наливаются слезами; потом, все еще не веря себе, жалобно всхлипываю:

– Я так по тебе скучала!

Сестра с улыбкой присаживается рядом и прижимается головой к моей голове. Я чувствую ее влажный лоб, легкие волосы. Она ничуть не похожа на окруживших нас мертвых. Они – гниение и боль, а Гали – живое тепло, участие и сочувствие. Но в то же время… нет.

– Ты не настоящая, – шепчу я. – Ты только в моем воображении. Только проекция моего горя.

– Нет, – отвечает она и нежно берет мое лицо в ладони. – Я проекция твоей любви. Но я здесь, Мейбл. Я здесь.

Наши пальцы сплетаются, и я отчаянно желаю, чтобы так и было; я готова отдать все что угодно, лишь бы это было правдой. Даже Майлза. Даже всех оставшихся членов моей семьи.

– Ты пришла, чтобы я не умерла в одиночестве? – спрашиваю я.

Это было бы совсем не плохо. Ведь тогда мы точно останемся вместе навсегда.

Прекрасные зеленые Гали искрятся жизнью.

– Нет. Я пришла, чтобы ты была не одна, когда попытаешься выжить. – Гали встает, не выпуская моей руки. – Поэтому поднимайся. Поднимайся, Мейбл.

Мне хочется обнять ее крепко-накрепко и больше ничего не делать, но я слушаюсь. Вокруг из туманного облака выступают мертвые и тянутся ко мне, но их пальцы тают, достигнув соляной черты. Они слишком близко.

Сестра мягко улыбается.

– Давай в последний раз проведем фортификацию? – предлагает она.

Я настолько ошарашена ее появлением, этим прощальным подарком собственного подсознания, что не нахожу ответа. Тоска в моей груди стихает, и мир сужается настолько, что в нем помещаемся только мы вдвоем. Я смотрю на сестру – мою плоть, мое дыхание. Двигаясь в унисон, как один человек, мы трижды скрещиваем на груди ладони, а потом берем друг друга за запястья и, подняв руки, образуем «ворота». Наши голоса звенят в пустом зале, и мертвые отползают, заслышав наши (мои) слова:

На море поднялся вой – ставни закрой.

Ветер рвется во двор – дверь на запор.

С берега глаз не своди – Ужаса жди.

Да устоит дом, готовый к атаке.

Слова кружат по залу, мы взываем о помощи к предкам Беври, и эхо наших голосов проникает в каждую трещину, в каждый рассыпающийся от времени камень. Гали крепко сжимает мои запястья, и я чувствую, как ко мне возвращается моя скрытая сила. Обязательно должен быть, должен найтись какой-то выход. И тут меня осеняет: дымоход.

– Да. Беги к камину, – говорит Гали. – И не забудь, что у тебя есть еще одно оружие.

Еще одно оружие. А я с перепугу позабыла обо всем. Отпускаю ладони сестры, дрожащими руками роюсь в рюкзаке… и вытаскиваю папину железную плетку. Облегченно выдохнув, сжимаю в кулаке деревянную ручку. Она такая гладкая и мягкая, как масло, истершаяся за годы, когда папа тренировался и полировал ее каждую неделю. Это оружие не смогло защитить нас много лет назад, но сейчас вся надежда – только на него.

– Скорее! – торопит Гали.

Мертвые снова подползают. Я сдвигаю вверх предохранитель, и на пол кольцами падает тонкая и острая, как бритва, железная плетка. Вокруг меня сбились сотни мертвых; они клубятся так близко, что я ощущаю исходящий от них тошнотворный запах гнили. Закрыв глаза, чувствую в руке папино оружие. Я имею на него такое же право, как любой мальчишка на острове, и, в отличие от некоторых, прекрасно им владею.

Принимаю защитную стойку, которой когда-то научил меня отец Джеффа: ноги широко расставлены, тело напряжено и сжато, чтобы по возможности избежать ран. Будет больно.

– Вперед! – кричит Гали (я), и я начинаю движение.

Гали не отстает ни на шаг, и – как будто мне требуется дополнительное подтверждение того, что она порождена моим воображением, – плетка свободно проходит через ее тело. Я резко уворачиваюсь, но железо задевает и меня, срезая с бока кусочек кожи. Я чертыхаюсь, но такова цена работы с железной плеткой. Вскрикиваю и делаю еще рывок. Гали, мое горе, мое утешение, двигается рядом, пока я пробиваюсь через зал к камину.

Стоит плетке коснуться мертвых, и они превращаются в облака тумана. Я будто кружу в танце, протыкая и разрубая их тела на куски. Мертвые уворачиваются от плетки, пробуют схватить меня за волосы, за одежду, но я не останавливаюсь ни на секунду, ни ради чего – я жива лишь потому, что двигаюсь. Гали поддерживает меня возгласами.

Делаю поворот, и плетка рассекает воздух вокруг, задевая голову. Я вся в порезах – удары попадают мне по лицу и по бедру. По щеке струится горячая кровь; следующий удар разрезает мне куртку, еще один достается голени, и ногу пронзает острая боль. Но я не