В итоге — оставил. Мелким шрифтом. В самом низу листа. «На потом».

Потом сложил оба листа. Спрятал в папку. Папку — в потайное отделение. Туда же, где лежал дневник Стрешнева (тот, стрешневский, который я теперь понимал насквозь), тетрадка откатов (уже бесполезная — все эти карточки ушли в прошлое), расписка Цукермана (уже с первым взносом), и карточки досье на всех, с кем я имел дело.

Я встал. Подошёл к окну.

Открыл. Июньская ночь ворвалась в кабинет — тёплая, влажная, с тем особым воздухом, который бывает только в начале лета, когда день уже жаркий, а ночь ещё прохладная, и между ними тонкая граница, в которой весь мир пахнет сиренью, травой и речной водой.

За окном — Соборная площадь. Пустая. Масляный фонарь — тот самый, один из сорока двух, о которых я писал в своём первом отчёте, — горел на углу, и его неровный жёлтый свет освещал кусок булыжника и тень от столба.

Ночь была светлая. Не как в Петербурге, где в июне «белые ночи», — Бережанск лежал южнее, и у нас ночи были настоящие, тёмные, со звёздами. Но короткая. Уже к четырём утра на восточном горизонте начнётся заря, а к пяти — рассвет. Сейчас — около одиннадцати. Значит, до зари — пять часов.

Я смотрел на Соборную площадь.

С одной стороны — ратуша, где собиралась дума и где я провёл своё первое настоящее сражение с Гордеевым. С другой — собор, где Серафим перекрестил меня под берёзой после молебна и сказал «по-христиански». Между ними — фонарь, который мерцал, как будто тоже уставший от долгого дня.

Дальше — за домами — Волга. Я её не видел с этого окна, но знал, что она там. Серебряная лента в сумерках. Широкая, медленная, равнодушная к людям. Та самая, которая в апреле чуть не смыла нижний город. Та самая, на которой через два-три года будут баржи с кирпичом моего завода.

Ещё дальше — поля, леса, деревни. Глинки. Ново-Лыковская дача. Крестьяне, которые скоро — через месяц — придут мне работать. И Бережанский уезд. И Казанская губерния. И — вся Россия, огромная, неподвижная, полусонная, но постепенно — я знал, я помнил это из учебников — готовящаяся к большим переменам.

А в этом городе, в этой тёмной июньской ночи — я. Один. У окна кабинета в управе, с погасшей свечой, с папкой в ящике, с планом в голове. С надеждой. С тревогой. С какой-то странной, спокойной уверенностью, что завтра будет новый день, и в этот новый день — снова будет работа.

Я подумал о Ракитине. О Нижнеярске. О квартире, где на зеркале висела ёлочка-освежитель. О книге про городское самоуправление, которая лежала на пассажирском сиденье, когда фура. О Марине, бывшей жене. О Стёпе Лебедеве, коллеге, с которым я играл в покер по пятницам.

Всё это — было в другой жизни. Далеко. Непостижимо далеко. И — возможно, я никогда туда не вернусь. Может быть, я здесь навсегда, в этом теле, в этом городе, в этой стране. И тогда моя задача проста: построить здесь что-то такое, что будет стоить того, чтобы быть построенным.

Кирпич. Школу. Больницу. Газету. Завод. Город. Страну.

Невозможно. Всё — невозможно. Но — я начал.

И если через десять лет, через пятнадцать, через двадцать — если в Бережанске будет стоять кирпичный завод, работать воскресная школа, выходить еженедельная газета, принимать сорок пациентов в расширенной больнице, если Анна станет естественницей, Николай — юристом или врачом, Морозкин — моим партнёром в двух десятках проектов, Сычёв — правой рукой нового поколения, — тогда, может быть, это стоило всех усилий. И даже больше: стоило самой моей прежней жизни, которую я потерял в той аварии на трассе двадцать четвёртого года.

Я посмотрел на Соборную площадь, на фонарь, на тень столба, на пустой булыжник. Тишина — плотная, живая, дышащая.

— Ладно, Бережанск, — сказал я тихо, почти шёпотом, обращаясь не то к городу, не то к себе самому, не то к тому, кто, может быть, слушал: Бог, судьба, случай, моё собственное подсознание. — Поехали.

Я взял свечу — она ещё горела, её хватит, чтобы дойти до дверей. Закрыл окно. Пошёл к выходу.

В дверях — остановился. Обернулся. Посмотрел на кабинет. Стол с зелёным сукном. Стопка папок. Потайное отделение в тумбочке. Чернильница с бронзовой крышкой. Портрет нового императора на стене, без траурной ленты (её сняли неделю назад по официальному распоряжению — сорокоуст давно закончился).

Мой кабинет. В Бережанске. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

— До завтра, — сказал я кабинету. И вышел.

Я спустился по лестнице. Сторож Никифор — старик лет семидесяти, бывший солдат, с седыми усами и одним выбитым зубом спереди — встал при моём появлении.

— Доброй ночи, Павел Андреевич.

— Доброй ночи, Никифор. Спасибо за службу.

— На том стоим, батюшка.

Я вышел на крыльцо. Ерофей с дрожками ждал меня — как всегда, молча, терпеливо, с зажжённым фонарём у коняка.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись. Мы поехали — через Соборную площадь, мимо собора, мимо ратуши, по ночной Торговой улице, к моему дому. За спиной оставался фонарь на углу управы. Перед глазами — ночной Бережанск, тихий, спящий, не знающий, что завтра начинается новая страница его истории.

Не знающий — пока. Но уже скоро узнает.

Сегодня был последний день того, что я называл про себя «первые четыре месяца». Первый тур. Разведка местности. Закрепление позиций. Первая победа в думе. Первый союзник. Первый паводок. Первый козырь против Гордеева. Первая обнявшая меня дочь.

Завтра — начинается второй тур.

Дрожки катились по ночной Торговой. Ерофей тихо напевал что-то себе под нос — по привычке, как напевают кучеры в долгие дороги, даже и в короткие. Копыта стучали по булыжнику — ровно, спокойно, в том ритме, в котором одно копыто сменяет другое, и под этот ритм можно было спать, или думать, или ничего не делать.

Я — не спал. Не думал. Просто — смотрел.

На небо — глубокое, тёмно-синее, почти чёрное, с рассыпанными звёздами. На дома Торговой — спящие, с закрытыми ставнями, с одним-двумя окнами, в которых ещё мерцали поздние свечи. На редких прохожих — двоих, троих, — которые возвращались от кого-то или куда-то, с котомками или с пустыми руками. На липовую аллею у дома купца Пышкина — листья были мокрые от вечерней