запихнула меня под лестницу. С тех пор я там и сидел, а мать пускала к себе беженцев, чтобы ее не выселили. На людях она направо и налево говорила “Салют, товарищи-пролетарии”, а дома тайком крестилась. Я выбирался на улицу по ночам, чтобы размять ноги. Горничная помогала нам с матерью. Донесла на нас кухарка – не могла стерпеть, что у матери не забрали дом, хотя все остальное конфисковали. Молчала, пока мать подкупала ее драгоценностями, но как только кольца и серьги закончились, тут же бросилась доносить. Меня схватили, а затем расстреляли.

Хотела бы я увидеть лицо Ангустиас, когда Карлос ввалился в пансион, поддерживая Хосе Луиса, но я была в Прадо. Вернувшись, я обнаружила Хосе Луиса на кухонном столе, Карлос зашивал рану. Тетя Пака ворчала, что незваный гость подведет нас под монастырь и что он так плох, что не стоит и пытаться его спасти.

– Он бы умер! – возражал Карлос.

– Вот невидаль, – отвечала тетя. – Значит, судьба такая.

Жизни Хосе Луиса угрожала не рана как таковая, а заражение. Однако Карлос надеялся, что лихорадка вызвана не столько инфекцией, сколько переохлаждением, с которым молодой организм справится с помощью постельного режима и одеял. Стрептоцида в те дни было не достать.

– Рана выглядит неплохо, – заключил Карлос с облегчением, передавшимся всем обитателям пансиона, за исключением тети Паки.

– Выживет, помилуй нас Господь! Хотела бы я знать, чем его кормить. Подумать только, расстрелянный! С другой стороны, если бы он умер, тоже невелико облегчение, сейчас попробуй похорони по-христиански!

– Если умрет, мы его съедим, – отозвался Карлос.

Тетя бросила на него испепеляющий взгляд и удалилась в свои покои. Ангустиас взяла Хосе Луиса за руку. При свете свечей они напоминали картину Рембрандта.

Дон Фермин предложил устроить Хосе Луиса в комнате дона Марсьяля: там имелся массивный шкаф, в котором при необходимости можно спрятаться. Заботы о раненом всех немного приободрили, Ангустиас даже принялась насвистывать и всячески изощрялась, чтобы похожее на клей картофельное пюре, сдобренное жиром, хоть чуточку напоминало настоящее.

Письмо от Бланки пришло, когда я уже не надеялась его получить. Доставлять письма из одной республиканской зоны в другую было непросто, и, вероятно, немало бумажных птичек и левкоев пропало, прежде чем семейство бумажных лягушек прискакало ко мне вместе с осенними туманами, как сказал бы поэт.

Франкисты, узнав, что планируется новая эвакуация государственных служащих, начали обстреливать поезда, идущие из Валенсии в Барселону. Итальянские самолеты бомбили каталонскую столицу, мир вяло протестовал. Произведения искусства продолжали путешествие, направляясь уже на север, но конечная точка была неизвестна. Не верилось, что кто-то когда-то ставил спектакли по пьесам Лорки, эти воспоминания казались лучиками света, что постепенно поглощал наползающий мрак. Да уж, теперь мы точно стали настоящими стражами искусства и книг – голодные, снедаемые страхом, но не оставляющие своего поста. Бланка пыталась угадать, считает ли республиканское правительство войну проигранной, в Барселоне вовсю говорили об эвакуации.

Бланка писала, что часто думает обо мне, о том, что я наверняка голодаю, в то время как она еще может ходить в кафе и даже покупать розы в цветочных лавках Барселоны. На прощанье она выражала надежду, что письмо все же дойдет, потому что она давно не получала от меня вестей, и что хорошие победят. Впервые с тех пор, как мы вместе спасли книгу Беккера, она подписалась своим настоящим именем: Бланка.

Хорошие. Моя тетя называла этим словом франкистов. Мне же казалось, что никто уже не достоин называться хорошим. Разве что Бланка, освещавшая своей жизнерадостностью все вокруг. Или Луиса, которая спасла священника и помогла мне спасти Графа-Герцога. И Анхель Лопес, спасавший книги от пуль. И Карлос, прячущий у нас дома фалангиста. Но остальной мир был изуродован всеобщей враждой, которая проникла повсюду, охватила большинство из нас. Так я и сказала Карлосу в тот же вечер, пока мы помогали Ангустиас чистить картошку, – дескать, вокруг только подлецы.

– Победители получат право рассказывать историю на свой лад, как им вздумается. Кого бы ты хотела видеть на их месте? – спросил он.

К этому все и сводилось – к битве за право рассказывать историю. Лунный Луч не ошибался.

– Никого бы не хотела. Ни у кого нет права перекраивать историю, поэтому мне все равно. Совершенно безразлично, и это хуже всего.

– Войну развязали франкисты, понимаешь? Мы защищаемся. Они хотят навязать народу свою волю. Репрессии против свободы. И если они победят, они заставят всех забыть о том, какие репрессии творили. Сражаться с ними – наше право и наш долг.

Сражаться! И это Карлос, отродясь не бравший в руки оружия. Рассуждает о свободе и справедливости, о правах, служит в Красной медбригаде, но, едва вернувшись в пансион, первым делом торопится к своему злосчастному фалангисту, читает ему, рассказывает новости. Не знаю, замечал ли он эти противоречия.

Я ответила, что мы спасемся, только если останемся хорошими людьми, и его я считаю хорошим. А он сказал, что кладбища переполнены теми, кто пытался остаться хорошим. Ангустиас невольно перекрестилась.

По мере выздоровления Хосе Луиса они с Карлосом спорили все жарче. Думаю, Карлосу не раз хотелось сдать его. Иногда из комнаты доносился смех. Особенно если Хосе Луис рассказывал о своем расстреле. Среди них был священник, и вся расстрельная команда целилась в него, так что остальных зацепили случайные пули.

– Хорошо, что пуля не задела печень, – сказал Карлос.

– Если бы я увидел, что из раны течет черная кровь, то не притворялся бы мертвым, а молился, чтобы меня добили!

В последнюю военную зиму мадридцы окончательно пали духом. С улиц исчезли даже крысы – всех съели. Интербригады прошли прощальным маршем по Барселоне, битва на реке Эбро была проиграна, я цеплялась лишь за слова из последнего письма Бланки. Происходящее казалось затянувшимся прологом к неизбежной катастрофе.

Холода принесли два новшества. Во-первых, Министерство финансов само занялось эвакуацией культурных ценностей и изменило маршруты. Нам никто не говорил, куда уезжают грузовики, это знали только водители и сопровождающие. Большинство моих товарищей встретили перемены с недоверием, хотя я считала, что главное – сохранить памятники культуры, а где они окажутся, сейчас не так важно. Я предчувствовала близкий конец войны, но считала, что мы легко можем раньше умереть от истощения.

Нам все-таки стало известно, что ящики с ценностями направляются не в Валенсию, а в бывший пороховой склад неподалеку от Картахены. Уже после окончания войны фалангисты обнаружат пещеру, буквально набитую сокровищами, как в сказке про Али-бабу. Помню свое изумление, когда я услышала эту новость по радио: о ценностях, в спасении которых я участвовала, говорили