им принадлежит. Неважно, кто рядом — жена или любовница. Теперь можешь идти.

Я отпускаю Элару, и ее слова продолжают эхом звучать в тишине.

Я подхожу к вазе, где стоит увядший лунный лотос. Машинально, не думая, я касаюсь кончиком пальца сухого, потемневшего лепестка.

И происходит невозможное.

Под моим прикосновением цветок на мгновение оживает. Лепестки наливаются жемчужным светом, расправляются, источая тонкий, сладкий аромат. Я отдергиваю руку в испуге, и в то же мгновение цветок обращается в горстку серого праха.

Я смотрю на свои пальцы. Что это было? Магия Лиран? Тело помнит то, чего не знаю я?

Эта сила… она пугает. Но она может стать оружием.

Тяжелый, властный стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Я не успеваю ответить. Дверь распахивается, и на пороге появляется генерал.

Элара бледнеет, проскальзывая тенью прочь из покоев.

Рагнар.

Его лицо подобно маске скорби и вины. Под золотыми глазами залегли темные тени, мундир сидит так, словно стал на размер больше.

Рагнар выглядит так, будто его пытали.

И часть меня, та, что все еще помнит любовь, отзывается на его боль уколом сочувствия.

Но я тут же давлю это чувство, заталкиваю его в самый дальний, самый темный угол души.

— Лиран, — его голос хриплый, надломленный. — Нам нужно поговорить. О нашем будущем.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет и тени страсти, которую он испытывал к ведьме в моих фантазиях.

Только долг.

Тяжелый, как могильная плита.

Игра началась.

Глава 11

Рагнар

Ночь.

Она всегда приходит ночью.

Сначала я слышу ее крик.

Он вырывает меня из вязкой дремы, и я снова там, на площади, под тысячами жадных взглядов. Снова поднимаю руки, и с моих пальцев срывается пламя.

Я вижу ее лицо, искаженное не столько физической болью, сколько абсолютным, всепоглощающим осознанием моего предательства.

Она смотрит на меня, и в ее глазах больше нет любви. Только презрение.

«Доверься мне», — шептал я.

Огонь ревет, пожирая ее тонкую ритуальную рубаху, лижет кожу, обращает волосы в пепел за одно мгновение.

Я хочу отшатнуться, отдернуть руки, но они словно прикованы невидимыми цепями. Я ее палач. Я ее убийца.

Запах горелой плоти забивает ноздри.

Запах моей погибшей жены.

Моей истинной.

Я просыпаюсь, впиваюсь когтями в шелк простыней. Они рвутся с тихим треском. Грудь вздымается в рваном ритме, легкие горят, словно я надышался дымом с того самого костра. Холодный пот стекает по вискам, по спине.

Я один в огромной постели. В постели, которую она делила со мной.

С тех пор я не спал. Лишь проваливался в огненное марево на час или два, чтобы снова быть выброшенным на берег реальности, разбитым и опустошенным.

Встаю, подхожу к окну.

Ночной замок спит, но я не чувствую покоя. Я в ловушке. В ловушке из долга, вины и моего ребенка, растущего в чреве ведьмы.

Я хочу пойти к отцу. Ворваться в его покои, схватить за воротник его траурного камзола и высказать ему в лицо все, что я думаю. О его жестокости, о его манипуляциях.

Его слова прожигают мозг снова и снова: «Эта Империя будет спасена сталью и кровью. Я не повторю ошибок прошлого».

Но я останавливаю себя.

Командор Дрейк, моя правая рука, тоже поддержал решение Императора и с тяжелым сердцем произнес: «Наш долг подчиниться, чтобы сохранить единство».

Ледяной голос Магистра Люциуса до сих пор стоит в ушах: «Скорбь по одной женщине ничто по сравнению с гибелью мира».

Они все правы.

И от их правоты меня тошнит.

Мое горе — роскошь. Моя вина — слабость.

Но я не могу просто страдать. Я — генерал. И я не верю в случайности.

Я уже отдал приказ Дрейку. Тайно. Начать расследование саботажа на ритуале. А сам затребовал у Люциуса все древние записи о «Камнях-Инверторах».

Старый маг заперся в Запретной библиотеке и почти не выходит оттуда. Вчера я нашел его спящим прямо на полуистлевшем фолианте. «Трансформация Огня через жертву души», — гласил заголовок. Что бы это ни значило.

Лорд Кейран, эта скользкая змея, уже успел инициировать в Совете расследование против меня, обвинив в хладнокровном убийстве бывшей жены.

Политическая игра началась, и я — ее главная фигура.

Я иду по ночным коридорам. Бесшумно, как тень. Каждый шаг отдается гулким эхом в моей пустой душе. Каждая колонна, каждый гобелен на стене — все напоминает о ней. Вот здесь она смеялась, вот здесь мы целовались, прячась от фрейлин.

Впереди, в дальнем крыле замка, я замечаю тонкую полоску света из-под приоткрытой двери.

Покои моей матери. Покойной Императрицы. Туда не входил никто, кроме отца, с самого дня ее смерти.

Я подхожу ближе, ведомый любопытством, которое сильнее скорби.

Сквозь щель пробивается свет от единственной свечи. И я замираю.

Я вижу в покоях своего отца.

Император Аргос Аматерас, чей голос рушит судьбы, стоит спиной ко мне, и его могучие плечи сгорблены. Сейчас он не похож на тирана, скорее на ледяное изваяние. Просто старик, раздавленный горем.

Отец стоит перед портретом матери и сжимает в руке крошечную деревянную игрушку — дракончика, которого я вырезал для своего старшего брата за день до его гибели.

После смерти Айлин Великая Печать ответила мощнейшим магическим толчком. Я почувствовал его даже на площади, сквозь рев пламени. Удар пришелся по тронному залу, и, как доложил Дрейк, стены там покрылись сетью трещин.

Император, должно быть, ощутил это куда сильнее.

— Печать ослабла после ее смерти, Серафина, — шепчет Император портрету, и его голос дрожит. — Я думал, это спасет нас… но, кажется, я лишь приблизил конец.

В этот миг вся моя ярость, вся ненависть к нему испаряется, оставляя лишь горький пепел сочувствия.

Он не чудовище. Он такой же пленник, как и я. Сломленный, отчаявшийся, совершающий одну ошибку за другой в панической попытке спасти то, что уже почти мертво.

Говорить с ним бессмысленно. Обвинять его, все равно что бить утопающего.

Я не вхожу. Вся моя боль, вся ярость, которая искала выхода, теперь поворачивается внутрь, сжирая меня. Она требует цели.

Я разворачиваюсь. Мои шаги тверды и беззвучны.

Я иду к ведьме, которая носит моего ребенка.

К Лиран. Надо поговорить.

Она прячется в своих покоях уже несколько дней, изображая скорбь по моей погибшей жене. Но я нутром чувтсвую, что что-то не так.

Она первая, кто должен радоваться случайной казни. Лицемерная, двуликая тварь, играющая на чувствах моего