в сфере социальных активностей. Речь идет о тексте из другого раздела книги, посвященном значению в сновидении различных частей тела. Мужской орган – тот, что называется ἀναγκαῖον («нужный» элемент, чьи потребности принуждают нас и чьей силой принуждаются другие), – есть означающее для целой связки отношений и активностей, которые фиксируют статус индивида в городе и мире; сюда входят: семья, богатство, владение речью, общественное положение, политическая активность, свобода и, наконец, само имя индивида. «Половой член, во-первых, подобен родителям, ибо в нем основа семени; <…> далее – жене или любовнице, потому что он нужен в любви; далее – братьям и всем кровным родственникам, так как им складываются все родственные связи. Еще он означает силу и телесное мужество, потому что он сам – причина этих качеств <…>; а также – речь и воспитание, так как он плодотворен, как плодотворна речь. <…> Еще он означает достаток и прибыль, потому что он то напрягается, то расслабляется и может производить или испускать выделения; <…> означает нужду, рабство и узилище, потому что называется „нужным“ и служит знаком принудительности; означает и уважение к достоинству, потому что член называется также „достоинством“. <…> Удвоенный член означает, что всё вокруг удвоится, кроме жены и любовницы: их сновидец потеряет, потому что нельзя использовать два члена сразу. Я знал одного раба, которому приснилось, что у него даже три члена, – и он был отпущен на свободу, получив вместо одного имени три (в дополнение к своему – два имени отпустившего). Но это – единственный случай; основываться же при толковании надо не на том, что редко, но на том, что происходит как правило»[48].

Как видим, мужской член оказывается в центре всех этих властных игр [jeux de la maîtrise]: владения собой, поскольку его требования угрожают поработить нас, если мы позволим себе поддаться принуждению с его стороны; превосходства над сексуальными партнерами, поскольку именно им осуществляется пенетрация; привилегий и статуса, поскольку член обозначает всё поле родственных связей и социальной деятельности.

* * *

Картина, изображенная в посвященных эротическим снам главах Артемидорова трактата, обычна для Античности. Нетрудно обнаружить здесь особенности нравов и обычаев, которые можно зафиксировать и по другим свидетельствам, того же времени или более ранним. В этом мире предельно жестко определена центральная роль мужского персонажа, как и значимость мужской роли в половых отношениях. В этом мире брак ценится достаточно высоко, чтобы считаться наилучшей возможной рамкой для получения половых удовольствий. В этом мире женатый мужчина может иметь и любовницу; пользоваться своей прислугой, юношами и девушками; посещать проституток. Наконец, в этом мире сексуальные отношения между мужчинами воспринимаются как нечто само собой разумеющееся – при условии соблюдения известных возрастных и статусных ограничений.

Мы также можем заметить наличие элементов кодификации. Но следует признать, что таковые немногочисленны и достаточно расплывчаты: всего несколько крупных запретов, которые проявляются в форме резкого неприятия таких вещей, как фелляция, сексуальных отношений между женщинами, но прежде всего – узурпации женщиной мужской роли; весьма рестриктивное определение инцеста, понимаемого главным образом как связь между родителями и детьми; утверждение некой канонической и естественной формы полового акта. Однако в тексте Артемидора нет ничего, что указывало бы на жесткую и всеохватную классификаторную сетку, различающую дозволенные и запретные акты; ничего, что прочерчивало бы ясную и четкую границу между тем, что естественно, и тем, что «против естества». А главное, эти элементы кодификации, очевидно, не играют первостепенной и решающей роли при определении «качества» полового акта – по крайней мере, такого, который происходит во сне и выполняет функцию предсказания.

Но вместе с тем в самом развитии толкования можно заметить другой способ восприятия половых актов и другие принципы их оценки – исходя уже не из акта как такового, взятого в его более или менее правильной форме, а из актора, из его способа бытия, из его конкретной ситуации, из его отношения к другим и из позиции, которую он занимает по отношению к ним. Главный вопрос касается здесь, судя по всему, не столько согласия сексуальных действий с какой-то естественной установкой или позитивной регламентацией, сколько того, что можно было бы назвать «стилем деятельности» субъекта, отношения, которое он устанавливает между половой активностью и другими аспектами своего существования – семейным, социальным, экономическим. Движение анализа и процедуры оценки не идут от акта к некоторой области, например половой или плотской, чьи законы – божественные, гражданские или естественные – могли бы очертить дозволенные формы; они идут от субъекта как полового актора к другим областям жизни, где тот осуществляет свою активность; и как раз в соотношении этих различных форм активности (не исключительно, но главным образом) полагаются принципы оценки полового поведения.

Здесь легко обнаруживаются главные характеристики нравственного опыта афродисий, каким он предстает в текстах классической эпохи. И книга Артемидора – как раз в той мере, в какой она не формулирует какой-либо этики, но использует некоторый способ восприятия и оценки современных ему половых удовольствий для толкования сновидений, – свидетельствует об устойчивости и прочности этой формы опыта.

Но если мы обратимся к текстам, имеющим целью осмыслить половые практики как таковые и дать советы по поведению в этой области и соответствующие жизненные предписания, то у Артемидора можно заметить некоторое количество модификаций в сравнении с доктринами самоограничения, сформулированными в философии IV века до н. э. Разрыв, радикальные перемены, появление новой формы опыта удовольствий? Определенно нет. И всё же чувствуются некоторые сдвиги: больше внимания к половому поведению, больше беспокойства на этот счет, большее значение придается браку и его требованиям, меньшее – любви к мальчикам: словом, более строгий стиль. Происходят медленные эволюционные процессы. Но в этих темах, которые развиваются, акцентируются и усиливаются, можно заметить и модификацию другого типа: она касается способа, каким нравственное мышление определяет отношение субъекта к своей половой активности.

II. Культура себя

Недоверие к удовольствиям, упор на последствия, которые злоупотребления ими могут иметь для тела и души, ценностное возвышение брака и супружеских обязательств, охлаждение в отношении духовных смыслов, предполагавшихся в любви к мальчикам, – такие установки четко проявляются в посуровевшей мысли философов и врачей первых двух веков нашей эры. Об этом свидетельствуют тексты Сорана и Руфа Эфесского, Музония и Сенеки, Плутарха и, конечно, Эпиктета и Марка Аврелия. Фактом является и то, что из этих нравоучительных сочинений обильно черпали и христианские авторы – со ссылками или без них; большинство историков сегодня готовы признать наличие, силу и растущее значение тематики строгости в вопросах пола в обществе, которое современниками описывалось – и чаще всего осуждалось – как аморальное и распущенное. Не будем выяснять, было ли справедливым это осуждение. Судя лишь по тем текстам, где говорится