удерживать его от непосредственной заботы, какую надлежит проявить в отношении своего собственного существа: «Не заблуждайся доле; не будешь ты читать своих заметок, деяний древних римлян и эллинов, выписок из писателей, которые ты откладывал себе на старость. Поспешай-ка лучше к своему назначению и, оставив пустые надежды, самому себе – если есть тебе дело до самого себя – помогай (σαυτῷ βοήθει, εἴ τί σοι μέλει σεαυτοῦ) как можешь»[72].

Глубочайшую философскую разработку этой темы находим, конечно, у Эпиктета. В его «Беседах» человек определен как существо, которому назначено заботиться о себе. В этом его ключевое отличие от других живых существ: животные находят уже «готовым» всё, что им необходимо для жизни, потому что природа устроила так, чтобы они служили нам и чтобы ни им самим не надо было о себе печься, ни нам о них[73]. Человек же должен блюсти себя сам – однако не вследствие какого-то несовершенства, которое ставило бы его в положение нуждающегося и с этой точки зрения делало низшим в сравнении с животными, а потому, что бог посчитал важным дать ему возможность свободно распоряжаться самим собой и по этой причине наделил его разумом. Разум же надо понимать не как замену недостающих естественных способностей: он сам есть способность, которая позволяет пользоваться – когда и как следует – другими способностями. Более того, разум есть совершенно уникальная способность, которая имеет возможность пользоваться самой собою: «только она одна получена нами постигающей как самое себя – свою сущность, свои возможности, свою ценность, – так и все остальные способности»[74]. Увенчав этой разумной способностью всё, что уже было дано нам природой, Зевс подарил нам возможность и обязанность заниматься самими собой. Именно поскольку человек свободен и разумен, а также свободен быть разумным, он есть природное существо, приверженное заботе о себе. Бог не создал нас из мрамора, как Фидий свою Афину, что вечно простирает руку, на которой неподвижно застыла с распростертыми крыльями Ника. Зевс «не только создал тебя, но и одному тебе вверил и поручил»[75]. Забота о себе для Эпиктета – это привилегия-долг, дар-обязанность, которая обеспечивает нам свободу, заставляя нас принимать как объект всемерного прилежания самих себя[76].

Но то, что философы советуют заботиться о себе, не означает, что это усердие назначено только тем, кто избрал для себя жизнь под стать их жизни, или что подобное отношение необходимо соблюдать лишь в то время, какое проводишь с ними. Этот принцип значим для всех, постоянно, во всё время жизни. Апулей замечает: без стыда и бесчестья можно пренебрегать правилами живописания или игры на кифаре, но уметь «совершенствовать свою душу разумом» – это правило, «равно необходимое для всех людей»•. Случай Плиния [Младшего] может здесь послужить конкретным примером: чураясь твердой доктринальной принадлежности, проходя обычную карьеру с обычными почестями, увлеченный своей адвокатской деятельностью и литературными занятиями, он никоим образом не порывает с миром. И тем не менее он не перестает на протяжении всей своей жизни выказывать заботу о себе самом как, возможно, о самом важном предмете, которым он мог бы заниматься. Еще совсем юным, посланный на военную службу в Сирию, он первым делом озаботился сблизиться с Евфратом, но не для того, чтобы слушать его поучения, а «чтобы он полюбил меня» – и чтобы извлечь пользу из увещаний учителя, который знает, как напускаться на пороки, не переходя на личности[77]. А когда позже, по возвращении в Рим, ему выпадает возможность отдохнуть в Лаврентинском поместье, он делает это с целью «заняться чтением, сочинением, заботой о здоровье» и чтобы «разговаривать только с собой и со своими книжками»[78].

Итак, для занятия собой возраст неважен. Вспомним еще раз Эпикура: заниматься своей душой никогда не рано и никогда не поздно. «Кто говорит, что заниматься философией еще рано или уже поздно, подобен тому, кто говорит, будто быть счастливым еще рано или уже поздно. Поэтому заниматься философией следует и молодому, и старому: первому – для того, чтобы он и в старости остался молод благами в доброй памяти о прошлом, второму – чтобы он был и молод, и стар, не испытывая страха перед будущим»[79]. Сенека приводит афоризм «Век живи – век учись тому, как следует жить», предлагающий превратить свое существование в своего рода непрестанное упражнение; и хотя начинать это упражнение рано хорошо, важно никогда его не бросать[80]. Те, кому адресуют свои советы Сенека или Плутарх, – это уже не жадные до знаний или робкие юноши, которых призывал заниматься самими собой Сократ Платона или Ксенофонта. Это взрослые мужчины. Серен, к которому обращен трактат «De tranquillitate» (а также «De constantia» и, возможно, «De otio»), – молодой родственник и протеже Сенеки, но далеко уже не юноша-школьник; в пору написания «De tranquillitate» он – провинциал, только что прибывший в Рим и пока до конца не определившийся с выбором карьеры и образа жизни, но уже ступивший на философское поприще: его затруднения связаны в основном с тем, каким образом ему пройти этот путь до конца. Что касается Луцилия, то он, по-видимому, был лишь на несколько лет младше Сенеки. Он занимает должность прокуратора Сицилии в тот момент, когда (начиная с 62 года нашей эры) завязывается их плотная переписка, в которой Сенека раскрывает ему принципы и приемы своей мудрости, рассказывает о собственных слабостях и еще не завершенных борениях, а порой и просит его о помощи. Он даже не стыдится признать, что сам в возрасте шестидесяти с лишним лет посещал лекции Метронакта[81]. Взрослым мужчинам и Плутарх адресует свои трактаты – и это не просто общие рассуждения о добродетелях и пороках, о счастье души и жизненных невзгодах, это советы, как следует вести себя, относящиеся зачастую к очень конкретным ситуациям.

Такое рвение взрослых заняться своей душой, стремление пожилых школяров найти себе философов, которые наставят их на путь счастья, раздражало многих, в том числе Лукиана. Последний высмеивает Гермотима – как тот идет по улице, бормоча под нос уроки, которые нельзя забывать; он, однако, уже не молод: двадцать лет тому назад он решил не связывать больше свою жизнь с жизнью несчастных людишек, и понадобится, по его прикидкам, еще двадцать для достижения счастья. Философствовать он начал (как сам указывает чуть ниже) в сорок; выходит, последние сорок лет своей жизни он всецело посвятил бдению о себе под руководством учителя. Его собеседник Ликин в шутку замечает, что и для него настал, значит, момент выучиться философии, поскольку ему как раз стукнуло сорок: «Будь же мне костылем, – говорит он Гермотиму, – и веди меня за руку»[82]. Как замечает по