плескались остатки мутной белесой жидкости. Поверженный друг жениха все-таки кое-как встал и, пошатываясь, подошел к телеге. Оперся задом о борт, сжал кулаки и, прищурив один глаз, видимо, чтобы сфокусировать взгляд на мне, заплетающимся языком произнес:

— Слышь, подойди ближе, щас я те морду бить буду.

Я рассмеялся.

— Тебе надо, ты и подходи, — ответил ему.

— Не, я не могу, — он потряс головой, — земля качается.

Лошадь, до этого стоявшая с флегматичным видом, вдруг сдвинулась с места и направилась к обочине. Друг жениха снова оказался в дорожной пыли. Жених в телеге подкатился к борту, стукнулся об него и перекатился к другому борту. Стук-стук — телега удалялась, жених и бутыль стукались о деревянные борта.

— Куда, проклятая! — завопил пьяный, пытаясь встать, но кляча, видимо, была еще и глухая, она шла своим путем, по направлению к ближайшим зарослям ивняка.

— Ну и как тебе такой жених? — спросил я у Насти, подсаживая ее в пролетку. — Сколько бы выдержала с таким пропойцей?

Она ничего не ответила.

— Поехали, нам здесь делать больше нечего, — я взмахнул вожжами, жеребец Зверева пустился вскачь.

Какое-то время ехали молча. Настя смотрела в одну точку, думая о чем-то своем. Я не выдержал.

— Настасья, ты хоть что-нибудь скажи? — попросил ее.

— Страшно, — прошептала она.

— Меня боишься? — я удивился, уж такого ответа точно не ожидал.

— Нет, не тебя, — тихо ответила девушка. — Просто неизвестно, что дальше будет. Жизнь незнакомая. Так страшно, что рассказать и слов-то никаких не хватит.Здесь я все знаю, всех знаю. Что сегодня буду делать, что завтра, что в старости… если доживу до нее, тоже знаю.

— Мне в твои годы к звездам полететь хотелось, весь мир увидеть, — сказал ей назидательным тоном и прикусил язык.

— Скажешь тоже, к звездам… — она улыбнулась, слабо, едва заметно, но это была первая улыбка со времени нашей встречи вчера вечером. — Люди не летают, особенно к звездам.

Я порадовался, что девушкане придала значения словам «я в твои годы». Подумал, что все-таки возраст, даже если ему не придаешь значения, прорывается такими вот въевшимися выражениями.

Натянул поводья, останавливая пролетку.

— Почему остановился? — Настя удивленно подняла бровки.

— Смотри, видишь ту березу? — махнул рукой в сторону дерева.

— Ну вижу, и что? Обычная береза, — она пожала плечами.

— Три года назад я обнаружил себя у этой березы. Не помню, что случилось, кто я, кто рядом со мной. Тоже страшно было. В руках Волчок… Ты помнишь, каким он был маленьким?

— Помню, — Настя кивнула. — И как тятя нашел тебя, тоже помню. Он на руках тебя в сани отнес. Тятенька добрый был, — Настя всхлипнула, видимо, живо представив тот день.

— Марфа тогда с Луизы кольца сняла, серьги с ушей сорвала и сумочку с собой прихватила, а Никифор ругался на нее, к совести призывал, — я специально старался вызвать в девушке воспоминания, заметив, как с ресниц сорвалась слеза, потом другая.

Настя заплакала, сначала молча, утирала ладонью слезы, всхлипывала. Потом будто сорвало плотину и она зарыдала, громко, с криком.

— Поплачь, — я привлек девушку к себе, обнял ее худющие плечи, — поплачь, Настя, легче будет. Нельзя так жить, сердце от горя разорвется.

Она плакала долго, я не мешал. Потом резко выпрямилась, утерла лицо и, посмотрев на меня, решительно сказала:

— Поехали!

— Куда? — спросил ее с улыбкой.

— Куда угодно, да хоть в новую жизнь! — воскликнула она, вдохнув полную грудь воздуха.

Дальше ехали молча, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами.

— Замуж за тебя я не пойду, — вдруг ни с того, ни с сего заявила Настя.

Я в этот момент достал флягу с водой и только сделал глоток. Поперхнулся, вода пошла носом, закашлялся. Ничего себе, заявление!..

Настя постучала по спине, помогая продышаться.

— Вообще-то я тебя туда не звал, — ответил ей сквозь кашель.

— Куда туда? — она нахмурилась.

— Замуж, — пояснил я. — Мы с тобой виделись-то три раза, говорили тоже три раза — и то ни о чем конкретном. Полагаю, чтобы влюбиться, этого недостаточно.

— Вот глупый, чтобы влюбиться, один раз посмотреть достаточно, — она лукаво глянула на меня.

— Ну вам, женщинам, это лучше знать, — я поймал себя на том, что мечтаю поскорее оказаться в Барнауле, на заимке Зверевых, среди людей.

— Да нет, тогда мне тебя жалко было, ты маленький был, какой-то весь примороженный, — она бросила на меня оценивающий взгляд. — А сейчас ничего такой стал, заженихался. Но замуж все равно не пойду за тебя, — онапрыснула и я на какой-то миг увидел ту самую, острую на язык, веселую девчонку.

Слушал ее и улыбался — широко, с удовольствием. Эта Настя мне нравилась больше, чем та бледная тень, которую я встретил вчера в Хмелевке.

— А знаешь, почему не пойду? — настаивала она.

— Ну так просвети, буду знать, — я легонько подтолкнул ее локтем.

— Я учиться буду, — серьезно сообщила Настя. — Как Наталья Николаевна, фельдшером стану, или сестрой милосердия. Буду людей лечить. Да и работа опять-таки, на жизнь себе заработаю.

— Благие намерения, — одобрил я. — Я тебе помогу.

Но в голове навязчиво вертелась известная оговорка: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»…

Сделали остановку в Сорочьем Логу. Настя сходила на Святой ключ, вернулась к пролетке спокойная, с просветленным лицом. У поклонного креста склонилась в пояс, выпрямилась, перекрестилась.

В пролетке развязала узел с едой, расстелила на сиденье льняное полотенце и выложила на него вареный картофель, сало, хлеб.

— Знала бы, что ты приедешь, пирогов бы напекла, — сказала она и со вздохом добавила:

— Наталья Николаевна душа человек, но готовить совсем не умеет. Платон Иванович как со службы придет, поворчит и начинает кашеварить. А потом, как я у них жить стала, так готовку на себя взяла. То борща наварю, то пирогов напеку. Да и хлеб сама стала печь, а то у соседей брали.

— Ты ешь, не болтай, — сделал ей замечание.

— Федор, вот ты младше меня почитай что на год, а ведешь себя так, как мои старшие братья, — она умолкла, глаза наполнились слезами и я испугался, что сейчас опять разрыдается.

Но нет, она подняла