взгляд к небу, сморгнула слезы и снова принялась за еду. Я тоже перекусил, но немного, особого аппетита не было. Как-то неспокойно на душе, все время вспоминалось непрошенное предсказание вчерашней попутчицы.

К Оби подъехали как раз перед отправкой парома.

— Успели, — заметил я, направляя коня на паром. — Следующий два часа пришлось бы ждать.

— Куда дальше? — поинтересовалась девушка. — Где остановимся в городе?

— У хороших людей, — ответил ей неопределенно.

— Нет уж, давай рассказывай, что за люди, как меня примут. Не подумают плохого, что с тобой вместе приехала, — потребовала Настя.

— Не беспокойся, не подумают, — ответил ей, но удивился — оказывается, репутация не пустой звук. — Да ты видела Дмитрия Ивановича, он меня три года назад из Хмелевки забирал. Не переживай, дом у них большой, комнат много. И супруга Зверева — Мария Федоровна — женщина добрая.

Настя кивнула, но я читал беспокойство на ее бледном лице. Иногда она поворачивалась ко мне, в глазах плескалась тревога, но вопросов больше не задавала.

Скоро мы были на заимке Зверевых.

Мария Федоровна приняла нас радушно. Тут же захлопотала над Настей, увела ее в комнату, которую до этого отвела мне.

— Ты на сеновале переночуешь, не кисейная барышня, — заявила она.

— Так и хорошо, и отлично, свежий воздух, — начал я.

— Комары тоже свежие, — рассмеялась Феня, вошедшая в комнату со стопкой свежего белья.

Планы обсуждали вечером, за ужином. Настя, смущаясь, рассказала о своем желании закончить фельдшерские курсы. Мария Федоровна горячо поддержала ее.

— Я сама когда-то курсисткой была, в Томске училась, но работать не получилось. Сначала немного в госпитале служила, потом, как замуж вышла, не до работы стало. Теплицы, хозяйство большое. И ребенок — не оставишь на нянек, — она потрепала по волосам Максимку. — Тоже в Томск поедешь на курсы поступать?

Настя ничего не ответила, только растерянно посмотрела на меня.

— В Санкт-Петербурге тоже есть где выучиться, — ответил я на ее немой вопрос. — Там всяко под присмотром будешь, — улыбнулся Насте. — И не одна.

— Правильное решение, — Зверев хлопнул меня по плечу. — Завтра день еще буду готовить расчеты для Рукавишникова, как раз время есть барышню приодеть и в дорогу собрать.

Настя вспыхнула.

— Не смущайся, все-таки в столицу поедешь, негоже в старенькой залатанной кофте ехать, и юбке, которая того гляди с тебя свалится, — Мария Федоровна взглянула на Настю тем взглядом, каким художник смотрит на полотно, перед тем, как сделать первый мазок. — Тебе еще повезло. Обычно после тифа выглядят так, что в гроб краше кладут, а ты ничего. Смотрю, Наталья Николаевна тебя крепко на ноги поставила.

— Да, вовек не забуду ее, — прошептала Настя.

— А за волосы не переживай, отрастут гуще прежнего, — утешила ее Мария Федоровна.

Из-за стола переместились во двор и вечер провели за разговорами обо всем и ни о чем конкретно. Такие тихие семейные вечера не часто случались в моей жизни, пожалуй, только в молодости, когда приезжал к родителям в деревню — там, в другое время, в другом теле…

Женщины ушли в дом раньше. Мария Николаевна — укладывать Максимку в кровать, Настя пошла с ней. Мы остались с Дмитрием Ивановичем вдвоем и разговор как-то сам собой перетек на политические темы.

— Ты не слышал, Гучковы вернулись из Африки? Или еще в Трансваале? — спросил Зверев.

— Я читал корреспонденцию Александра Ивановича, дед давал его письма, кстати, сильно пишет, ярко.

— Говорят, ранен он был? — спросил Дмитрий Иванович.

— Был. Но жив. Англичане захватили его в госпитале и потом интернировали в Лондоне, — ответил ему.

Гучков Александр Иванович лично участвовал во всех конфликтах и войнах, начиная с русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Потом вместе с братом Федором они помогали армянам на территории Османской Империи. Затем Гучкова потянуло в Тибет, он был принят лично далай-ламой. После этого Гучков успел отметиться на строительстве Китайской Восточной железной дороги. Был уволен по распоряжению Витте. Сергей Юльевич питал к нему личную неприязнь, буквально на дух не переносил дерзость Гучкова. Что, впрочем, не помешало скандалисту и дуэлянту Александру Гучкову устроить скандал прямо в кабинете Витте, вызвав его, а дуэль. А когда Витте отказался от дуэли, то дело до мордобоя дошло. Правда, побил Александр Иванович секретаря Витте, но тем не менее — оскорбил действием. Витте хотел подать на него в суд, однако не успел — Гучков, прихватив брата, отправился в Южную Африку, воевать с англичанами за свободу буров.

— Его из Лондона выкупил старший брат, — сообщил я Звереву последние новости. — И Александра Ивановича отпустили под честное слово не воевать больше против Великобритании.

— Вот ведь человек неуемный, — усмехнулся Зверев. — Сколько лет его знаю, и все время удивляюсь, как он вообще живым из таких передряг выбирается.

— Сейчас он, кстати, в Маньчжурию отправился, — сообщил я. — Хотя и хромает очень сильно после ранения, но все равно поехал. Он перед отъездом к деду заходил. У них с Иваном Васильевичем разговор был серьезный и длительный. И, почему-то совершенно секретный.

— Вот я когда Гучкова вспоминаю, знаешь, о чем думаю? — спросил Зверев.

— Не знаю, — ответил я, отгоняя прутиком комаров.

— Люди умирают не от болезней, а от смерти. Один, глядишь, боится этой смерти, бережется, шагу неосторожного не сделает, а она придет за ним. И так неожиданно. Порой просто сосулька с крыши упадет на темечко. Или нога подвернется и головой о ступеньку приложится неудачно. Был человек — и нет его, представился. А такой вот, как Гучков, ходит по свету, смерть за усы дергает, а она от него бегает. Смерть смелых седьмой стороной обходит… — он помолчал немного и спросил:

— Иван Васильевич как? Не мучает старая болезнь?

— Впервые слышу. Так-то бодрый, дела у него одно за другим делаются, на месте не сидит. А что за болезнь такая? — я нахмурился. — Просветите меня, Дмитрий Иванович, ни сном ни духом не ведаю.

— В роду у него часто случается внезапная смерть. Вроде шел человек — упал и умер. Сердце останавливается.

Я вспомнил, как дед едва не заполучил инсульт на Потеряевском руднике и вздохнул — медицина в тысяча девятьсот втором году оставляла желать лучшего.

— Я учту