о свидании ночью в саду. Я пришла, а Казанова опоздал. — Слово «опоздал» старушка произнесла с нажимом и продолжала: — Я ему говорю: «Коли в другой раз опоздаешь, можешь вовсе не приходить».

— А он? — спросил Петя.

— Перестал приходить? — спросил Ржевский.

— Нет, не перестал, — ответила Белобровкина. — И опаздывать не перестал. Но каждый раз извинялся так… приятно. — Старушка томно вздохнула. — Я тогда решила: «Пускай опаздывает». Но для виду, конечно, сердилась.

Тасенька лукаво посмотрела на бабушку, а затем — снова на Петю. Тот повеселел ещё больше, но этот обмен взглядами был прерван генералом Ветвистороговым, которого Тасенькины родители уговорили стать посажённым отцом на свадьбе:

— Что-то вы, молодёжь, совсем позабыли о нас, старших. Не кланяетесь даже.

Петя церемонно поклонился всем присутствующим, а Ржевский, делая то же самое, с грустью отметил для себя, что генеральши Ветвистороговой среди гостей нет. В конце сентября она родила генералу очередного мальчика и с тех пор ещё не вполне оправилась, поэтому редко ездила в гости.

Нынешней осенью поручик, оказавшись в Твери, сразу вспомнил, что в декабре прошлого года имел с генеральшей скоротечный роман. Конечно, Ржевскому поначалу явилась мысль: «А вдруг снова повезёт!» Но стоило нанести один визит в дом генерала, и сделалось ясно, что никакого «вдруг» не случится.

— Вы уже сделали для меня всё, что могли, — таинственно сообщила поручику генеральша во время чаепития, когда муж отлучился в другую комнату.

— Ну что вы! — возразил Ржевский. — Ещё далеко не всё! Я могу ещё.

— Нет, не можете, — твёрдо ответила Ветвисторогова.

— Почему вы так думаете? — продолжал возражать поручик. — Если вам кто-то сказал, что Ржевский больше не может, то это бесстыдная ложь и наговоры.

— Я охотно верю, что вы способны осчастливить многих дам, — произнесла генеральша. — Но для меня вы уже достаточно сделали. Я и так счастлива. Кстати, мой сын — рыжий. Прямо как вы. Не скрою, что поначалу это давало пищу для сплетен. Однако прапрадед моего мужа тоже был рыжий.

— Не понимаю, — Ржевский состроил жалобную мину, ведь он и вправду не понимал, почему генеральша не хочет продолжать роман.

— Что ж. Тогда пусть это останется для вас загадкой. — Ветвисторогова пожала плечами.

«Да, осень — неудачное время для амурных дел, — подумал тогда поручик. — Дамы осенью ничего не желают».

* * *

Пусть, к прискорбию поручика, на обеде не было генеральши, но зато присутствовала другая дама. Брюнетка с довольно пышными формами — женщина той степени зрелости, когда вот-вот начнёт вянуть. К тому же бездетная вдова.

Казалось бы, в её положении следовало вкушать радости любви, пока ещё возможно, но дама эта, как и многие подобные ей, поступала ровно наоборот. Несмотря на то, что сроки траура и полутраура давно прошли, она носила только тёмные платья, и вообще ограничила себя строгими правилами, от которых сама же страдала, так что на её лице, как и у большинства подобных особ, сохранялось выражение смутного недовольства. Губы чуть поджаты, брови чуть сдвинуты, взгляд колючий.

Её звали Анна Львовна Рыкова. На Тасенькиной свадьбе она исполняла роль посажённой матери, и получилось это вовсе не случайно. Тасенькины родители долго уговаривали Анну Львовну оказать им честь, ведь эта дама занимала в тверском обществе особое положение. Она уже много лет возглавляла местный поэтический клуб — организацию очень влиятельную.

Поначалу двери клуба были открыты для всех, кто принадлежал к дворянскому сословию, но под началом Анны Львовны это сообщество стало чисто женским. Мужчины покинули его, и казалось, что клуб захиреет, но случилось иначе — он вступил в пору своего наивысшего расцвета!

Сделавшись чем-то вроде женской масонской ложи, куда мужчины не допускались, клуб обрёл в городе огромное значение — начал влиять на сферы, никак не связанные с поэзией. Если в недрах клуба рождалось мнение, то уже на следующий день (в крайнем случае, через два дня) это мнение начинали разделять многие тверские дамы. Даже те, которые в клубе не состояли. А через них мнение быстро овладевало умами мужской части города.

Тасенькину репутацию, подпорченную прошлогодней историей с Ржевским, нельзя было восстановить одной лишь вестью о свадьбе с младшим Бобричем. Требовалась помощь Анны Львовны, дабы известие хорошо приняли.

Конечно, Тасенькина матушка, княгиня Мещерская, тоже заметно влияла на умы благодаря своей привычке говорить прямо, но это не шло ни в какое сравнение с могуществом председательницы поэтического клуба. Перед Анной Львовной княгиня Мещерская преклонялась и всегда говорила о ней с теплотой — так же, как об англичанах и Англии.

Семейство Бобричей, понимая значение этой дамы-поэтессы, тоже трепетало перед ней. Глава семейства, Алексей Михайлович Бобрич, даже сказал Ржевскому:

— Не дай вам Бог не понравиться этой даме.

— Понял, — ответил поручик. И с того дня делал всё, чтобы понравиться Анне Львовне, то есть принялся ухаживать за ней.

Правда, вскоре выяснилось, что Ржевский понял не так. Алексей Михайлович не это имел в виду и лишь хотел, чтобы поручик вёл себя любезно. Однако отступать было поздно.

— Нет, Алексей Михайлович, — возразил Ржевский в ответ на предложение аккуратно свернуть неуместные ухаживания. — Если я теперь отступлю, госпожа Рыкова решит, что недостаточно мне понравилась.

— Ей всё равно. Она ведь не приняла ваших ухаживаний.

— Ничего вы не понимаете, — продолжал возражать поручик. — Она из той породы дам, которые никаких ухаживаний не принимают, но если видят, что поклонник отступился, то обижаются смертельно. А если госпожа Рыкова обидится, то не только на меня, но и на вас всех.

— На всех нас? — удивился старший Бобрич. — За что?

— За то, что вы её со мной познакомили, — пояснил Ржевский. — Она тогда всем нам жизнь испортит.

Алексей Михайлович вздохнул.

— Ох, во что же вы нас втянули…

— А нечего так двусмысленно выражаться! — парировал Ржевский. — Вы же сами сказали, что я должен понравиться госпоже Рыковой. Теперь я обязан продолжать ей нравиться.

И вот поручик, снова явившись в дом Мещерских, встретил там Анну Львовну, поэтому вместо приветствия отпустил комплимент:

— Мадам, видя вас, я вспоминаю о латыни.

Рыкова нахмурилась.

— И что у меня с ней общего? Латынь — древний язык. А я разве древняя?

— Конечно, нет, мадам! — с чувством произнёс Ржевский. — Латынь напоминает мне вас, потому