Киеве, хотя тот и другой оказались там случайно. Новая встреча послужила началом не просто приятельства, а дружбы.

Прошло ещё некоторое время, поручик вышел в отставку, а когда возвращался в своё имение под Тверью, сделал большой крюк — через Одессу. Решил снова повидаться с Пушкиным, который, хоть и менял места жительства, но продолжал пребывать «в ссылке».

С той последней встречи прошло три года.

* * *

Ржевский, потерпев неудачу при знакомстве с дамой, расхотел возвращаться в номер, поэтому проследовал в обеденную залу и огляделся в поисках свободного стола. Из-за неудачи, а также из-за необходимости постоянно заботиться о том, чтобы никто ничего не подумал, сделалось так тоскливо! «Надеюсь, никто ничего не подумает, если я выпью водки», — сказал себе поручик, но, как нарочно, свободного стола не нашлось.

И всё же Фортуна сжалилась над Ржевским. Ничем кроме вмешательства богини нельзя было объяснить то, что именно в минуту печали он вдруг заметил неподалёку знакомое буйство шевелюры. В дальнем углу за столом сидел человек весьма кудрявый, но волосы были не такими длинными, как прежде, поэтому их свойство торчать во все стороны стало менее очевидным. Зато в дополнение к укрощённому (точнее, укороченному) буйству появились бакенбарды, которые, если их не подстригать, могли буйствовать ничуть не хуже.

Подойдя ближе, Ржевский увидел, что на столе исходит горячим паром тарелка макарон с сыром. Рядом — яичница. Видимо, чтобы обед вышел сытнее. Но кудрявый человек вместо того, чтобы поглощать эти блюда, грыз гусиное перо. Посмотрев куда-то сквозь поручика, он задумчиво пробормотал:

— Знакомый образ мне явился. Ужели тот гусар лихой, который дружбу свёл со мной, когда я в ссылке находился? Отважно он презрел молву, изгоя другом называя. Мы предавались мотовству. Судьба нас разлучила злая.

Ржевский взмахнул руками в приветственном жесте, означавшем: «Ба! Кого я вижу!», а поэт продолжал бормотать:

— Да, это он — мой давний друг. Идёт ко мне и взмахом рук… Меня приветствует сердечно. Ах, как же время быстротечно!

— Пушкин! — крикнул Ржевский. — Ты? Чёрт кудрявый.

Поэт, наконец освободившись от власти муз, воскликнул:

— Ржевский! Друг мой милый!

Кинув перо возле измятого листка, поэт поспешно поднялся из-за стола. Друзья с чувством обнялись.

— Ржевский! — продолжал восклицать Пушкин, чуть отстраняясь от поручика и разглядывая его. — Вот не ожидал! Ты как здесь? Проездом?

— Нет, я здесь надолго застрял.

— Судебная тяжба?

— Свадьба.

Пушкин сощурился удивлённо:

— Жениться решил?

— Бог миловал. Я шафер на свадьбе.

— Что-то ты невесел для шафера.

— Так и есть. — Ржевский вздохнул. — Свадьба чинная, приличная. Скучаю. — Он помолчал мгновение и спросил уже веселее: — А ты-то здесь как?

— Вчера был в Москве. Завтра поеду к себе в деревню.

— Значит, проездом? А то, может, кутнём, как в старые времена?

— Можно, — задумчиво протянул Пушкин. — Хоть и надо мне теперь вести себя осмотрительно, не впутываться в истории.

— Что так? Ты по-прежнему в списке неблагонадёжных?

— Напротив, — шёпотом ответил Пушкин. — Но от этого только хуже.

— Не понял, — признался Ржевский.

Пушкин всё так же тихо произнёс:

— Разговор не для чужих ушей. — Он оглянулся. — Здесь ведь нет кабинетов, как в иных ресторанах? Тогда я, с твоего позволения, закончу обедать, а после побеседуем у меня в номере.

Друзья сели за стол. Пушкин стал торопливо поглощать макароны, закусывая яичницей, а Ржевский от нечего делать глянул на листок, где поэт совсем недавно что-то черкал.

— Это у тебя что? Стихи?

— Да, — с набитым ртом произнёс Пушкин. — Читай, если хочешь.

Поручик прочёл, хотя неразборчивый почерк всячески этому препятствовал.

— Ну как? — спросил Пушкин, продолжая жевать.

— Опять ты забыл мой давний совет. — Ржевский покачал головой. — Я же тебе говорил: сначала утоли страсть к женскому полу, а уж после садись стихи сочинять. Иначе выходит слишком эротично.

— Да? — удивился Пушкин, не переставая жевать.

— Вот у тебя стихи про что? — тоном строгого критика продолжал поручик.

— Про осень.

— Нет, это не про осень. — Ржевский снова покачал головой и процитировал: — «Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась…» Обнажалась, — повторил он многозначительно. — А дальше у тебя что? «Ложился на поля туман…» Ложился, — повторил поручик. — А в конце что? «Стоял ноябрь уж у двора». Стоял! — воскликнул Ржевский и опасливо оглянулся по сторонам, поняв, что произнёс слово «стоял» слишком громко.

Кажется, никто не обратил внимания на возглас, поэтому поручик снова обернулся к Пушкину:

— Я уж молчу про «гусей крикливых караван», который «тянулся к югу». Твой караван явно не к югу тянулся, а к сени лесов, которая обнажалась. И вообще гуси чаще летают клином. А клин — это уж совсем эротичный предмет. Куда такое годится?

— Я думал в четвёртую главу «Онегина» добавить.

— А все прочтут и поймут, что у Пушкина давно не было…

Лицо поэта сделалось непроницаемым. Кажется, его слегка обидели последние слова. Положив вилку, он произнёс:

— Знаешь, Ржевский, я тоже давно хотел тебе сказать: сначала утоли страсть к женскому полу, а уж после садись чужие стихи читать. Тогда не будет мерещиться эротизм в каждой строчке.

Поручик мог бы вспылить, но вместо этого глубоко задумался.

— Да, — наконец сказал он. — Верно говорят, что поэт — это пророк и провидец, который читает в душах людей, как в газете.

— Это сейчас серьёзно или шутка? — спросил Пушкин.

— Серьёзно, — ответил Ржевский. — Я как есть говорю: провидец ты. Ведь мы с тобой только начали беседу, а ты уж догадался, что я три недели без женщин… скучаю.

Пушкин добродушно рассмеялся.

— Значит, ты не просто так предлагал кутнуть? Насущная потребность?

Ржевский молча кивнул.

— Цыганский табор тут есть поблизости? — спросил Пушкин.

— Конечно, есть! — воскликнул поручик. — И, как назло, никто со мной туда ехать не хочет.

— А что ж ты в одиночку не съездишь?

— Нет. — Ржевский помотал головой. — Одному в табор ездить это всё равно, что одному пить. Дурная привычка. — Он вдруг задумался. — Но ты так и не сказал, отчего тебе теперь приходится кутить с опаской.

Поэт сразу перешёл на шёпот:

— Я же предупреждал: разговор не для чужих ушей.