— Разумеется, сочиняю. Вот на днях сочинил новое стихотворение…

— Я не об этом. — Поручик продолжал пристально смотреть на собеседника. — Ты историю про приём у императора не сочиняешь?

— С чего ты взял? — Пушкин снова взял в руки бокал и допил оставшееся там вино.

— Ты же сочинитель, Богом в макушку целованный, — пояснил поручик. — Любую фантазию расскажешь так, что поверить хочется! Помнишь, ты мне в Одессе рассказывал о своём приключении с дамой? Якобы гуляли вы по берегу моря, ты ей свои стихи читал, и она от этих стихов так взволновалась, что в ближайших кустах тебе отдалась.

— Не помню, — признался Пушкин. — Что за дама?

— Жена тамошнего губернатора. Лицом — ангел, а повадки, как у молодой кобылки. Мадам Вороная.

— Воронцова, — поправил Пушкин и мечтательно вздохнул. — Да, припоминаю. Елизавета Ксаверьевна… Лизетт…

— Я ж тогда твоей истории поверил! — признался Ржевский. — Даже сам взялся стихи сочинять.

— Зачем?

— Ну, раз они на женщин так действуют…

— Не всякие стихи, — возразил Пушкин.

— Хочешь сказать, что твои действуют? — спросил Ржевский и победно воскликнул: — А вот и нет! Мне сама эта кобылка Вороная…

— Воронцова.

— Короче, она мне рассказала, что на самом деле было.

— И как же тебе удалось завязать столь интимный разговор? — насторожился Пушкин и даже подался вперёд, глядя на собеседника.

— Там не только разговор был интимный, — ответил Ржевский. — Открыла она мне всё. Точнее — открылась вся. Буквально вся.

— Сочиняешь, — уверенно произнёс поэт. — Я бы знал.

— А ты тогда из Одессы отлучился по служебным делам, — язвительно ответил Ржевский, но затем добавил добродушно: — Вот и гадай теперь, сочинил я или нет.

— Сочинил, — со вздохом облегчения произнёс поэт, откинувшись на спинку стула.

— Может, и сочинил, — согласился Ржевский, — но только она мне всё рассказала. Шли вы с ней по берегу моря, она ноги промочила, поэтому пришлось ей разуться и чулки снять. Ты её за голую ножку хвать, но разгуляться не вышло! Ты этой ножкой по носу получил. Лягнула тебя кобылка. Вот и всё приключение.

Пушкин снова вздохнул и потёр нос, будто ещё хранивший память о прикосновении женской ножки.

— Ты сейчас на счёт государя не сочиняешь? — продолжал допытываться Ржевский.

— Можешь в Москве справиться, — сказал поэт. — История о том, как меня принимал император, теперь у всех на слуху. Так что в этот раз я нисколько не сочиняю. Прозябание моё в ссылках вдали от столиц окончено. После приёма у императора мне позволили ещё два с половиной месяца прожить в Москве. Я был обласкан обществом. Но расплата за эти удовольствия — потеря свободы. Государь объявил мне, что будет читать все мои новые сочинения и накладывать резолюцию, годятся ли они для печати. Теперь я раб. — Пушкин чуть подвинул к Ржевскому свой пустой бокал. — Ну что? Помянем мою свободу?

Поручик на правах хлебосольного хозяина вновь наполнил гостю бокал, но тут же провозгласил свой тост:

— Лучше выпьем за встречу. Поминки по свободе отложим до другого раза.

Бокалы зазвенели, ударяясь краями. Друзья выпили, но как только Ржевский потянулся за пирожным, чтобы закусить, то кое о чём вспомнил.

— Поминки по свободе… по свободе, — пробормотал он и хлопнул себя по лбу: — Чёрт! Я же совсем позабыл. Предсвадебные торжества! Вот где настоящие поминки по свободе. — Поручик глянул на каминную полку, на которой стояли часы в золотых завитушках. Стрелки показывали без двадцати три. — Мне надо ехать на званый обед.

— Что за обед? — нахмурился Пушкин. — В кои-то веки встретились два друга, а теперь из-за какого-то обеда…

— Можешь считать, что я тоже раб, — сказал Ржевский. — Я шафер со стороны жениха и должен следовать за ним всюду. Жених каждый день ездит в дом к невесте, а я с ним — для приличия. Вот и сегодня.

— Значит, мы с тобой не кутнём? — спросил Пушкин.

Ржевский испуганно замотал головой:

— Как это? Кутнём! Я на полчаса съезжу, произнесу два тоста, а затем скажу, что живот прихватило, и вернусь сюда. А чтобы ты не скучал, оставляю тебя наедине с этой красавицей. — Поручик указал на открытую бутылку, всё так же обёрнутую салфеткой, похожей на полуснятое платье.

Меж тем дверь в номер открылась. На пороге появился белобрысый слуга Ржевского — молодой Ванька.

— Где тебя носит? — строго спросил поручик. — Рысака запрягай. Мне же в гости ехать. Забыл?

— Всё готово, барин. — Ванька развёл руками.

— А что ж ты молчком ушёл запрягать?

— Так вот пришёл доложить.

— Докладывай.

— Всё готово, барин.

— Едем тогда. Перчатки мои где?

Пока Ржевский искал перчатки, Пушкин прихватил со стола «красавицу» и со словами «я не прощаюсь» отправился к себе в номер.

Стрелки на часах показывали уже без четверти три. Поручик боялся опоздать, поэтому не стал дожидаться, пока Ванька подаст коляску к главным дверям гостиницы. Быстрее было вместе со слугой выйти на задний двор и там, прямо возле конюшни, сесть в экипаж.

Во дворе царила обычная суета. В дальнем углу кто-то колол дрова. К дверям кухни некий мужик подогнал телегу с провизией, а двое поваров проверяли, всё ли привезено. Вот половой, издалека заметный по белому фартуку, вынес из дверей кухни поднос с небольшим дымящимся самоваром, фарфоровым чайником, чашками и какой-то снедью — очевидно, заказ в номер.

— В четырнадцатый? — спросил половой, на мгновение задержавшись возле коридорного лакея, который неизвестно зачем стоял во дворе.

— В пятнадцатый, — последовал небрежный ответ. — Смотри, не забудь по дороге! — А поручик, уже устраиваясь в экипаже, вдруг заметил возле лакея знакомую фигуру дамы в сером.

«Снова она! Это судьба», — подумал Ржевский, наблюдая, как та протянула лакею красненькую бумажку, ассигнацию, а взамен получила три мятых листка. Дама осмотрела каждый лист, вздохнула, страстно прижала листки к груди, а затем принялась аккуратно сворачивать трубкой. Наверное, собиралась убрать в сумочку-мешочек, висевшую на руке.

Ржевский хотел окликнуть даму и спросить, не надо ли подвезти, но Ванька уже цокнул языком и тронул поводья. Поручик вспомнил, что, вообще-то, опаздывает. «Ладно, в другой раз»,