мускулы. Рубашка свободно спускалась на белые широкие штаны. Очень светлые локоны выбивались из-под тёмной барменской шапочки, лихо сдвинутой на один глаз.

Он застыл на пороге, ожидая, что ещё скажет Нира.

— Принеси Старую Рему, — она не приказывала, а попросила. — И всё, что полагается.

— Продукты ещё не доставили, — парень мягко катал «р» по нёбу, получилось «прррьяяядукты».

От этого Гордею показалось, что белый Булен — иностранец.

— Ну, что найдёшь, — Нира пожала скульптурно точными, идеальными плечами, с которых небрежно струился шёлк светло-золотистой блузки.

Она подошла к молчавшей троице, сосредоточенно разглядывающей столешницу освобождённого от стульев стола. Гордей надеялся, сидение окажется не настолько пыльным, чтобы оставить следы на брюках. Почему-то именно этого боялся больше всего: потом он встанет, и Нира увидит грязное пятно на его заднице.

— С продуктами напряжёнка, — сказала она с улыбкой в голосе. — Холодильники обещали доставить завтра, поэтому из закусок — только сухой паёк.

От знакомого голоса и улыбки опять защемило в груди. Больно и сладко. Сердца трепыхались, а разум всё ещё не мог воспринять: вот она, Нира, живая, безумно красивая, и говорит так знакомо: «напряжёнка», «сухпаёк». Широкие от бедра брюки из чего-то волнующегося при каждом шаге, изящные щиколотки и маленькие ступни…

Гордей не мог поднять взгляда, не осмеливался посмотреть в её лицо и видел только это: почему-то босые ноги.

Иностранец Булен, опять материализовавшийся из ниоткуда, накрыл стол большой салфеткой, поставил на неё коньячный графинчик, четыре пузатые рюмки и красивую коробку шоколадных конфет.

— По крайней мере, мы соблюдаем правила трёх «С»: chocolat, cognac, coffee, — засмеялась Нира. — Булен, милый, кстати, о кофе…

Булен сварил и кофе в высокой керамической турке. Неловкое молчание продлилось ещё некоторое время после того, как он исчез в чёрном провале диско-зала.

Гордей разлил по рюмкам тёмное золото. Придвинул одну к Эду, вторую оставил по правую руку от Мики. Третью он всё так же молча протянул Нире.

Они быстро, не смакуя, опрокинули рюмки в себя. Ситуация не располагала к наслаждению изысканными нотками и послевкусиями. Хотя коньяк был отличный.

На третьей рюмке рука Гордея снова стала твёрдой. А остальные вдруг разом потеплели и как-то размякли.

Не опьянели, конечно, с трёх-то маленьких рюмок, просто расслабились. Ну, вот Нира Эльман перед ними — прекрасная, живая и здоровая. Это же замечательно, разве нет?

— Впервые мы пьём вот так открыто в «Лаки», — вдруг сказал Эд. — Последний раз, как я помню, мы пили здесь украденный у твоей мамы портвейн…

Даже в полусумраке его щёки заметно порозовели.

— В туалете, — заржал Мика. — В мужском туалете… Там ещё спугнули двух пидоров. Со спущенными штанами.

Гордею захотелось остановить Мику, но он тут же раздумал: Нира прекрасно знала манеры своего преданного ухажёра. Она и в самом деле и бровью не повела на «пидоров»:

— Кажется, будто это было вчера. Но столько лет прошло. Не верится…

— О чём ты? — запротестовал Эд. — Выглядишь так же, как в то время. Нисколько не изменилась.

— А ты, Эд, тоже… — с деланной завистью подхватила Нира, — Такой худой и стройный. И Мика…

— О, — сказал Мика.

Гордей почувствовал, как распускается павлиний хвост. И яркие перья трепещут на ветру.

— Я в последнее время запустил себя, — Мика расцвёл благоухающим пионом. — Давно не был в тренажёрке.

Он схватил рюмку, напрягая бицепсы во много раз сильнее, чем требовалось для столь лёгкого предмета.

— Но на самом деле, — Нира покачала головой. — Ты выглядишь моложе, чем в девятом классе. Как так может быть?

— Наверное, семейное… — Мика не возражал. — Но думаю, мне стоит вернуться к спорту. И всякие там добавки, да, Гордей?

Обычно молчаливый и сосредоточенный Эд вдруг вспыхнул.

— Тебе нельзя добавки, сам же говорил, что лечишь геморрой, — зло произнёс он.

— Не завидуй, — Мика повернулся к приятелю. — Если сам дрыщ…

— Эд очень возмужал, — торопливо вмешалась Нира. — И лицо такое… выразительное и волевое. Без очков — совсем другое дело. А где, кстати, очки?

— Операция, — почему-то хвастливо произнёс Эд. — Лазер. Быстро и эффективно.

— Ну надо же, — опять восхитилась Нира.

Гордею всё, что она говорила этим двум придуркам, было почему-то очень неприятно. И особенно — вернувшееся ощущение зверя во время гона. Так всегда: с Нирой не хотелось стать лучше. Хотелось — сильнее, жёстче, настойчивее. Она, ничего особенного не делая, будила древние животные инстинкты, которые Гордей принимал в себе, но не лелеял и не гордился. Поэтому он когда-то отцепил от себя горячие пальцы Ниры.

После распустившихся павлиньих хвостов всегда слышался треск бьющихся в лобовой атаке рогов.

— Олени, — протянул Гордей. — Вы — олени!

Все резко замолчали, и он понял: это первое, что сказал за весь вечер. Звук собственного голоса показался глухим и чужим, словно принесённым эхом издалека.

— Брейк, спортсмены, — добавил всё так же отстранённо.

— Гордеев, — тихо выдохнула Нира. — Ты…

Она назвала его по фамилии. Даже на работе мало кто помнил, что Гордей — это не настоящее имя. Он торопливо протолкнул ком в горле новой порцией коньяка и тут же спросил, возвращая всех в день сегодняшний.

— Но… Почему ты здесь?

— А что? Мне нельзя здесь быть? — она покачала головой.

— Конечно, можно, но… Нира, ты числишься погибшей! Уже восемнадцать лет. И ты — тут, как ни в чём не бывало, пьёшь с нами коньяк и…

Он наконец-то произнёс это.

Нира засмеялась:

— Может, я так сильно по вам скучала, что восстала из мёртвых мертвецов? Боги растрогались и всё такое…

Она в школе так и говорила, заканчивая фразу «и всё такое». И «мёртвые мертвецы»… Так могла сказать только Нира.

— Во даёшь, — охнул Мика.

Все замерли. Почему-то в пыльном, заброшенном баре — призраке прошлого — поверилось и в это. Восставшая из мёртвых Нира.

— Это вы даёте! — звонко расхохоталась она. — Повелись!

И крикнула в темноту едва угадываемого диско-зала:

— Булен, они поверили, что я восстала из мёртвых!

С той стороны не раздалось ни звука, но троица отмерла, зашевелилась, Эд, кажется, даже тонко хихикнул.

— Как хорошо, — она вдруг с невероятным удовольствием склонила голову к плечу и опять ни с того ни сего повторила, — как здесь хорошо…

— Но, Нира… — серьёзно сказал Гордей. Он не собирался поддаваться на её шутки. — Что же случилось? Ты исчезла, а полицейские нашли твою майку и джинсы тоже… И… на них твоя кровь…

— Ах, это, — она тихо засмеялась, словно приглашала их разделить какую-то немного смешную, немного постыдную тайну. — У меня не вовремя начались женские дни. Я стянула штаны и футболку в одном из фургончиков на барахолке. Рано-рано утром, когда никого