А носят эти механизмы мундиры или сделаны из кирпича — для меня не имеет значения.

Аракчеев медленно повернулся.

Он смотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом. Казалось, он разбирает меня на запчасти, раскладывает на столе мои кости, сухожилия и тайные мысли, изучая их под лупой. Хотелось прикрыть лоб ладонью, спрятаться и исчезнуть.

— Оставьте эти сказки для других ушей, — наконец произнес он беззлобным голосом, но в нём чувствовалась такая бесконечная усталость человека, который знает о людях все самое худшее. — Мне все равно, откуда вы. И кто вы на самом деле.

Он вернулся к столу, сел и снова сцепил пальцы в замок.

— Но пока вы полезны — мои подозрения останутся при мне.

Я выдохнул. Воздух вышел из легких с шумом, который я не смог сдержать. Это была не индульгенция. Это была отсрочка. Но в моем положении, когда каждый день мог стать последним, отсрочка стоила дороже любого золота.

— Благодарю за доверие, Ваше Сиятельство, — прохрипел я.

Аракчеев проигнорировал мою благодарность. Он открыл одну из папок, лежащих на краю стола, и вынул оттуда лист бумаги, исписанный мелким почерком.

— Полторы тысячи егерей, — произнес он буднично, как будто говорил о закупке овса. — Два сводных батальона. Они уже проходят обучение стрельбе на предельные дистанции. Семьсот-восемьсот сажен.

У меня отвисла челюсть. Полторы тысячи? Я думал, мы говорим об одной роте, о экспериментальном отряде…

— Ваши штуцеры работают, фон Шталь, — граф позволил себе едва заметную усмешку, видя мое изумление. — Тула вышла на проектную мощность еще месяц назад. Я умею считать. И умею слушать умных людей, даже если у них нет документов.

Он пододвинул ко мне чернильницу.

— Теперь садитесь и пишите. Мне нужна тактическая записка. Как именно использовать этих людей. Не для парада на Царицыном лугу, а для войны. Для той самой войны уколов, о которой вы так красочно рассказывали. Как расставлять, как прикрывать, кого выбивать первым. У вас есть время до утра.

Я взял перо. Рука больше не дрожала. Страх ушел, уступив место решимости. Машина войны, которую я пытался запустить, уже работала. И теперь мне предстояло стать ее оператором.

* * *

В мастерскую я возвращался на ногах, которые казались набитыми мокрыми опилками. Меня шатало. Это был не хмель и даже не усталость, а то специфическое состояние отходняка, когда адреналин резко выгорает, оставляя в крови лишь пепел и чувство опустошенности. Я только что прошел по минному полю в домашних тапочках и умудрился не наступить на взрыватель. Аракчев отпустил меня. Пока.

Ноги проваливались в снег, но я этого почти не чувствовал. В голове крутился маховик мыслей, перемалывая каждое слово графа, каждый его взгляд. Он знает, что я не пруссак, но ему плевать на документы, пока я даю результат. В моем времени это называлось «испытательный срок с открытой датой».

Когда я толкнул тяжелую дверь мастерской, волна тепла ударила в лицо, мгновенно разморив замерзшие щеки.

Николай был тут. Ожидаемо. Но поза его заставила меня на секунду замереть на пороге.

Великий Князь Российской Империи сидел прямо на моем верстаке, болтая ногами в воздухе. Любой придворный этикет предписывал за такое поведение немедленную порку или ссылку в ближайший угол, но здесь, среди стружек и запаха масла, он чувствовал себя в безопасности. Он ждал.

Увидев меня, он спрыгнул на пол.

— Ну? — в его голосе звенела тревога пополам с надеждой. — Живой?

— Живее всех живых, — я стянул шапку и бросил её на табурет. — Граф был любезен. Насколько вообще может быть любезен человек, у которого вместо сердца устав караульной службы.

Я подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой из жестяного кувшина. Нужно было смыть с себя этот липкий страх.

— Что он сказал? — Николай подошел ближе, заглядывая мне в лицо. — Он хотя бы выслушал тебя?

Я вытерся рукавом и посмотрел на него. Рассказывать про то, как Аракчеев разбирал мою личность на запчасти и намекал на мое таинственное происхождение, было нельзя. Это лишняя переменная в и без того сложном уравнении. Мальчику нужен инженер, а не беглый прусак с кризисом идентичности.

— Он сказал, что умеет считать, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И цифры ему понравились. Тула работает. Но главное не это.

Я сделал паузу, доставая из кармана чистый лист бумаги.

— Полторы тысячи, Николай.

— Чего полторы тысячи? — не понял он.

— Егерей. Он уже собрал два сводных батальона. Полторы тысячи человек, которые прямо сейчас учатся стрелять на предельные дистанции. Не на параде, а на полигоне.

Николай замер. Он смотрел на меня странным, стеклянным и неподвижным взглядом. Он не радовался. Он считал.

В тишине мастерской было слышно только, как гудит пламя в печи.

— Полторы тысячи… — медленно повторил он, глядя куда-то сквозь стену. — А штуцеров у нас к концу весны будет пятьсот. Максимум.

Он повернулся ко мне.

— Получается, три человека на один ствол.

Я кивнул. Он уловил суть мгновенно.

— Тройной ресурс, — голос Николая упал до шепота. — Выходит, граф заранее посчитал, что две трети стрелков выйдут из строя? Что их убьют, ранят или разорвут ядрами, и винтовку подхватит следующий? Как эстафетную палочку?

Я хотел было открыть рот и начать объяснять про стандартную практику ротации, про запасные номера расчетов, про то, что в бою люди болеют, устают или теряются. Это была нормальная логика войны штабного офицера, инженера или даже логика Аракчеева.

Но я промолчал. Потому что Николай сейчас думал не о штатном расписании.

— Каждый из этих полутора тысяч — живой человек, Максим, — он сжал край верстака. — У каждого мать есть. Может быть, жена. Дети. А мы… мы сидим здесь, в тепле, и рассчитываем, что тысяча из них должна лечь в землю, разорванная картечью, просто чтобы пятьсот стволов продолжали стрелять.

В его голосе сквозила боль. Настоящая боль, не книжная. Он вдруг увидел за моими красивыми схемами и таблицами реальную цену войны. Цену, которую платят не золотом, а мясом.

Я смотрел на него и чувствовал странную смесь гордости и страха. Гордости — потому что передо мной стоял не «Палкин», не солдафон, а человек с живой душой, способный на эмпатию к простому солдату. Таких военачальников в его эпоху можно было пересчитать по пальцам одной руки, и, возможно, пальцы бы еще остались.