Николай смотрел на меня еще несколько секунд, не мигая. Он взвешивал мою ложь. Она была тонкой, почти прозрачной, но проверить её было невозможно.

— Бормочет, значит… — наконец произнес он медленно.

— Именно так. Гении часто разговаривают сами с собой.

Он выдохнул, напряжение спало, но осадок остался.

— Может быть, — он отвернулся, глядя на пустую аллею. — Но он прав, Максим. Черт побери, он прав. И это пугает меня больше, чем все французские пушки. Потому что пушки можно отлить, а как перелить народ?

Я мысленно вытер пот со лба. Пронесло. Но лимит моей «удачливости» и «проницательности» таял на глазах. Нужно быть осторожнее.

* * *

Записка возникла на верстаке из ниоткуда, словно материализовалась из сгущающихся сумерек. Никаких вензелей, никакой сургучной печати с двуглавым орлом, пахнущей дорогой канцелярией. Просто клочок плотной и желтоватой бумаги, сложенный вдвое.

«Жду в восемь. Кабинет при Артиллерийском департаменте».

Подписи не было. Но она и не требовалась. Я слишком хорошо знал этот почерк — жесткий, с сильным нажимом, где каждая буква была выведена с четкостью штыкового укола. Так пишут люди, которые не просят, а отдают приказы, ожидая их немедленного исполнения. Граф Алексей Андреевич Аракчеев.

По спине пробежал сквозняк, хотя дверь была плотно закрыта. Встречи с графом по степени душевного комфорта можно было сравнить разве что с визитом к дантисту, который вместо щипцов держит в руках каленое железо.

Я поднял глаза. Кузьма, который возился с заготовками для шомполов, замер. Он видел, кто принес записку — молчаливый фельдъегерь в сером мундире, появившийся и исчезнувший как привидение. Старый мастер посмотрел на меня сочувствующим взглядом.

— С Богом, герр Максим, — тихо буркнул он и размашисто, истово перекрестил мне спину. — Может, обойдется.

— Обойдется, Кузьма. Мы казенное имущество не крали, нам бояться нечего.

Я соврал. Бояться было чего. В мире Аракчеева отсутствие вины не гарантировало отсутствия наказания. Там действовали иные законы физики.

Коридоры Артиллерийского департамента встретили меня гулкой тишиной. Здесь не было золоченой лепнины Зимнего или уютных гобеленов Павловска. Стены украшали суровые, сугубо утилитарные вещи: чертежи лафетов, схемы казенных частей орудий и портреты артиллерийских генералов минувших эпох. Все они смотрели с холстов одинаково — насупленно, строго, словно проверяли, начищены ли у меня пуговицы и уставной ли длины шаг.

У дверей кабинета не было даже дежурного адъютанта. Аракчеев не любил лишних глаз и ушей.

Я постучал. Короткое «Войдите» прозвучало как щелчок взводимого курка.

Кабинет графа был аскетичен до безобразия, почти до стерильности. Никаких безделушек, никаких малахитовых пресс-папье или уютных диванов для посетителей. Огромный стол, покрытый зеленым сукном, два жестких стула, простая чернильница. И папки. Десятки папок, выстроенных в стопки с такой геометрической точностью, что казалось, их выравнивали по отвесу.

Сам Алексей Андреевич сидел за столом, прямой, как артиллерийский банник. Мундир застегнут под горло, ни одной лишней складки. Взглядом своих бесцветных глаз он, казалось, просканировал меня насквозь, отметив и степень изношенности моего кафтана, и микроскопическую дрожь в пальцах, которую я старательно прятал.

— Садитесь, фон Шталь, — он кивнул на стул напротив. — Вот папка, Император сказал вас привлекать. Ознакомьтесь.

Я пролистал документы в папке. Это были своды и отчеты по поставкам и отгрузкам оружия, пороха, свинца. Все то, что касалось штуцеров, которые мы «разработали» с Николаем. Но не более.

Увидев, что я отложил последний листок, Аракчеев заговорил. Голос у него был ровным и лишенным каких-либо эмоциональных обертонов.

Первые пять минут мы провели в спасительной рутине. Это была привычная игра в «докладчика и инспектора». Аракчеев брал очередной лист из стопки, пробегал глазами по строкам и задавал вопросы — короткие, как выстрелы.

— Партия свинца с Нерчинских рудников. Прибыла?

— Так точно, Ваше Сиятельство. Вчера разгрузили на Охте. Качество сносное, примесей сурьмы меньше обычного.

— Штуцеры из второй сотни. Испытания стволов на разрыв?

— Проведены выборочно. Три ствола из десятка. Двойной заряд держат. Раздутий нет.

— График отправки пуль?

— Опережают на два дня. Гальванический цех работает в две смены.

Он кивал, делал короткие пометки на полях, перекладывал листы. Всё шло по накатанной колее. Я отвечал четко и по-военному, зная, что граф органически не переносит многословия. Путанность в речи он воспринимал как попытку скрыть хищение или глупость.

Затем пауза затянулась.

Аракчеев медленно отложил перо. Он аккуратно, двумя пальцами, поправил стопку бумаг, хотя она и так лежала идеально ровно. Потом откинулся на жесткую спинку стула, сцепив пальцы в замок. В кабинете повисла настолько плотная тишина, что, казалось, можно услышать, как потрескивает фитиль в свече.

— Фон Шталь… — произнес он вдруг совсем другим тоном.

В этом тоне появилась ленивая и тягучая угроза. От такой интонации у бывалых придворных, прошедших огонь и воду интриг, обычно подкашивались ноги.

— Оставьте вашу прусскую сказку. Мне она надоела. Я в неё не верю и, признаться честно, никогда не верил.

У меня внутри всё сжалось в тугой узел. Сердце пропустило удар, но лицо я удержал. Жизнь в этом времени не прошла даром — я научился носить маску спокойствия даже тогда, когда хотелось бежать.

Я молчал. Это было единственно верное решение. В разговоре с такими людьми, как Аракчеев, любые оправдания звучат как признание вины, а попытки спорить — как дерзость. Я просто смотрел на него, стараясь не моргать.

Граф, видимо, оценил мою выдержку. Он чуть наклонил голову набок, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкого жука, попавшегося в сачок.

— Вы не пруссак, — продолжил он, чеканя слова. — У вас нет акцента, когда вы волнуетесь. Ваши знания… они слишком пестрые для простого механика, пусть даже и талантливого. Вы знаете вещи, которых знать не должны, и умеете то, чему не учат в университетах Берлина.

Он сделал паузу, давая мне возможность запаниковать. Я не шелохнулся.

— Я не знаю, кто вы, — его голос стал тише, почти шепотом. — Беглый ли вы каторжник, поменявший имя? Расстрига-монах? Или авантюрист с темным прошлым? Честно говоря, мне всё равно. Пока.

Он сделал ударение на слове «пока», и оно повисло в воздухе, как дамоклов меч.

— Меня устраивает, что вы полезны Империи. Вы даете результат. Тула работает, пули льются, Великий Князь занят делом, а не дурью. До тех пор, пока польза от вас перевешивает опасность вашей неизвестности, вы будете жить и работать.

Я понял: это не допрос. Аракчеев не собирался звать