открытых позиций, даже если они дают лучший обзор. Жизнь стрелка и сохранность оружия важнее красивого выстрела».

«Пункт второй. Использовать естественные укрытия: опушки, густой подлесок, крутые берега рек. Позиция должна иметь скрытый путь отхода».

— И вот что ещё, — добавил я, подумав. — Жадность. Самый страшный грех снайпера. Хочется стрельнуть ещё раз, когда видишь врага как на ладони.

— Три-четыре выстрела, — подхватил мою мысль Николай. — И уходить. Не ждать, пока они опомнятся и накроют картечью или пустят кавалерию.

— Пишите: «После третьего залпа — немедленная смена позиции. Выстрелил — исчез. Ты призрак, а не герой, стоящий насмерть».

Николай быстро записывал, скрипя пером. Потом остановился, задумался и начал рисовать.

Это была простая, грубоватая схема, но понятная любому солдату. Лес. Опушка. Крестиком обозначена позиция стрелка. Стрелочкой — направление выстрела. А назад, вглубь леса, вела извилистая линия — путь отхода. На линии стояли цифры — шаги до условной точки сбора.

— Так понятнее? — спросил он, показывая мне рисунок.

— Более чем. Это уже не тактика, это алгоритм выживания. Вы начинаете думать как командир диверсионной группы, Ваше Высочество.

— Я думаю как человек, который не хочет, чтобы его работу втоптали в грязь копытами, — буркнул он, но я видел, что похвала ему приятна.

Глава 6

Июль принёс жару и пыль. Война катилась к Смоленску. Барклай и Багратион огрызались, отступали и маневрировали, пытаясь соединиться. Аракчеев молчал две недели, и это молчание давило на нервы сильнее канонады.

Но потом пришло донесение из-под Витебска.

Это был настоящий триумф.

Две егерские пары, засевшие в густом кустарнике на фланге наступающей французской колонны, сделали невозможное. Они «выключили» конную батарею корпуса Даву.

В сухом рапорте это звучало буднично: «Огнем штуцеров выбиты номера расчетов и ездовые. Батарея не смогла развернуться вовремя. Французы были вынуждены выдвинуть пехотные цепи для прикрытия пушек, что замедлило темп атаки и позволило нашему арьергарду отойти без потерь».

Николай читал это письмо вслух, стоя посреди мастерской. Голос его звенел.

— Представляешь? Даву! «Железный маршал»! Его хвалёная артиллерия встала, потому что четыре русских мужика с нашими ружьями не дали им поднять головы!

К рапорту была приложена записка. Без печати, на клочке серой бумаги. Почерк Аракчеева был мелким и острым, как битое стекло.

«Ваша тактика работает. Французы нервничают. Продолжайте думать».

Всего семь слов. Но от человека, который обычно изъяснялся приказами о расстрелах или взысканиях, это было равносильно ордену Андрея Первозванного.

Николай перечитал записку и вдруг тихо, как-то по-детски рассмеялся.

— «Продолжайте думать», — повторил он, качая головой. — Ты понимаешь, Макс? Аракчеев… сам Аракчеев просит нас думать. Самый страшный человек в Империи, «Змей Горыныч» нашей бюрократии, просит нас думать за его генералов.

Он смеялся, и в этом смехе было столько облегчения и сброшенного напряжения.

Я не смеялся.

Я смотрел на записку и видел не похвалу. Я видел новый контракт. Контракт с дьяволом, если угодно. Аракчеев признал нас полезным инструментом. Эффективным лезвием.

А с инструментами не дружат. Их используют. А когда они тупятся или ломаются — их выбрасывают и берут новые.

— Это не просьба, Николай, — сказал я тихо. — Это приказ. И это значит, что ставки выросли. Теперь от нас ждут чудес по расписанию.

Николай перестал смеяться и посмотрел на меня серьезно.

— Значит, будем давать чудеса, — сказал он твёрдо. — Садись. Пишем второе дополнение.

— О чем?

— О мишенях. — Он подошёл к карте, где красная линия французов уже пожирала белорусские земли. — Мы стреляем по всем подряд. Офицеры, унтера, трубачи… Это хорошо, но мало. Нужна система.

Он взял карандаш и начал писать на полях черновика.

— Приоритет номер один: Офицеры. Без них пехота — стадо.

— Приоритет номер два: Артиллеристы. Особенно те, кто с банниками и фитилями. Пушка без канонира — кусок чугуна.

— Приоритет номер три… — Он задумался.

— Обоз, — подсказал я. — Интенданты и фуражиры.

Николай удивлённо поднял бровь.

— Ты предлагаешь стрелять по возницам? Это же… не по-рыцарски. Там часто гражданские.

— Война вообще дело не рыцарское, Ваше Высочество. Наполеон проиграет не потому, что у него кончатся солдаты, а потому, что его солдатам нечего будет жрать. Выбей интенданта, сожги телегу с овсом — и ты убьёшь больше врагов, чем пушечным ядром. Голод убивает надёжнее пули.

Николай поморщился, словно от зубной боли. Его дворянское воспитание бунтовало против такой «бухгалтерии». Стрелять в офицера — честь. Стрелять в возницу с мешком овса — работа для палача.

Но он посмотрел на карту. На Витебск, который уже был под французами. На Смоленск, к которому они шли.

— Хорошо, — выдохнул он. — Пиши. Обозные колонны. Фуражиры. Лошади.

— И рядовые? — спросил я. — Обычная линейная пехота?

— В последнюю очередь, — жёстко отрезал Николай. — Тратить пулю Минье и свинцовый нарезной выстрел на простого рядового, чья смерть ничего не изменит в управлении боем — это расточительство. Пусть с ними разбирается наша пехота в штыковой. Егерь — это скальпель. Он вырезает опухоль, а не кромсает всё подряд.

Мы сидели до утра. За окном серело петербургское небо, где-то далеко на границах Империи гремели пушки, а здесь, в тишине мастерской, два человека холодно и расчётливо решали, кому жить, а кому умирать на полях будущих сражений.

Я смотрел на Николая и видел, как война лепит из него кого-то нового. Кого-то страшного и великого одновременно. Инженера на троне.

И я понимал, что этот процесс уже необратим.

* * *

День рождения Николая в этом году, не смотря на то, что ему исполнилось шестнадцать лет, отметили скромно и в тесном кругу. Не были приглашены высокопоставленные гости, военная элита была на поле боя, а Ламздорфа Николай сказал, что видеть на ужине, посвященному его шестнадцатилетию, видеть не хотел, о чем заявил во всеуслышание.

* * *

Август выдался душным и липким, словно город накрыло мокрым шерстяным одеялом. Но тяжесть в воздухе висела не из-за погоды. Казалось, сам гранит на набережных пропитался новостями, которые с каждым днем становились все мрачнее.

Сводки с фронта больше не напоминали сухие штабные отчеты. Они походили на некролог географии. Витебск оставлен. Смоленск под угрозой. Русская армия пятится, огрызаясь арьергардными боями, но неумолимо сдавая версту за верстой.

В салонах Петербурга, где еще месяц назад звенели бокалы за скорую победу, теперь царила