тусклым синюшным светом туннелю, сделала несколько шагов, обернулась, словно, дожидаясь, пока Ева решится и пойдет следом.

Ева решилась. Все-таки кошка – это живая душа. А там, позади, никого живого уже не осталось. Отчего-то она понимала это с такой же ясностью, с какой понимала, что нужно прятаться.

А трехцветная кошка вела ее по туннелю, который то петлял, то раздваивался, а то и вовсе растраивался. И в какой-то момент Ева поняла, что заблудилась, что на поверхность ей больше не выбраться. Подтверждением ее страхам стал отдаленный, но неминуемо приближающийся гул. Тонкий ручеек, который журчал где-то очень далеко, превращался в набирающий силы поток, грохот которого заглушал даже крики. Уже заглушил… Ева прислушалась: ничего, ни криков, ни стонов. Может, их и не было вовсе, может, это подземелье сыграло с ней злую шутку, пугая отголосками чужих страданий.

Босые ноги лизнули первые языки ледяной воды. Подумалось, что теперь самое время не прятаться, а бежать, не разбирая дороги. И она бы, наверное, побежала, если бы не кошка. Кошка взлетела по ней, как по дереву, цепляясь острыми когтями за стремительно промокающую пижаму, раздирая в кровь кожу. Кошка положила лапы ей на ключицы, заглянула в глаза и сказала:

– Замри!

Или не сказала, а подумала… Или Ева просто сходит с ума…

Это нужно было обдумать, а лучше бы обсудить с доктором Гельцем. С доктором как-то надежнее…

Ледяная вода кралась по узкому тоннелю, заполняя собой все выемки и впадинки, а вслед за водой кралась женщина. Белое-белое, словно подвенечное платье, белые-белые волосы, вытянутые вперед руки. Женщина будто нащупывала путь вперед. Или кого-то искала. Потому шла медленно и оглядывалась по сторонам. От ниши, в которой пряталась Ева, ее отделяло всего несколько шагов. Кошачьи когти предупреждающе впились в кожу – молчи, не шевелись, пусть это существо пройдет мимо.

А оно не прошло. Оно, словно что-то почуяв, замерло напротив Евы, медленно-медленно повернуло голову, слепо шаря по сторонам невидящим взглядом. Это оказалась Динка, та самая девчонка из кафе, которая мечтала попасть в Черный замок не в качестве прислуги, а на правах гостя. Попала… Как же она попала… Потеряла и себя, и душу, превратилась в измученное неживое существо, превратилась в ищейку. Уже почти нашла, почти увидела… Увидела бы наверняка, если бы не кошка. Если бы не острые, словно бритвы когти, которыми та впилась в белое Динкино лицо, со звериным остервенением выцарапывая мертвые глаза.

Живые так не кричат. Господи, никто так не кричит! Никто не должен так страдать! А Динка, такая же потерявшаяся, такая же сумасшедшая, как вжавшаяся в стену Ева, страдала. До тех пор, пока на ее белой шее не появилась, углубляясь и расширяясь, кровавая борозда, до тех пор пока крик сначала не перешел в сипение, а потом не оборвался. Динка, девочка, мечтам которой так и не суждено было сбыться, осела на каменные плиты подземелья древней старухой, и озерная вода, окрашивающаяся не то черным, не то красным, впилась холодными пальцами в ее седые волосы, в прощальной ласке заплела их в тугие косы, а потом потянулась к Еве. И Ева побежала со всех ног, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, не думая вообще ни о чем. Она неслась по темному тоннелю, лишь на несколько сантиметров обгоняя подземный поток, пока со всего размаху не врезалась в тяжелую дубовую дверь, пока из последних сил не замолотила по ней кулаками… Колотила, колотила, звала на помощь, наконец с той стороны послышался раздраженный и одновременно обеспокоенный голос:

– …Эй, Хвостатая, откроешь ты, наконец, эту чертову дверь или мне вызвать столяра?!

Под напором этого голоса схлынула ледяная вода и белые косы, что слепыми змеями тянулись к Евиным ступням, а сама она рывком села, задышала широко открытым ртом, как выброшенная из воды рыба. Реальность проникала в ее кошмар медленно и неохотно, даже бьющий в окно яркий свет не мог разогнать ту тьму, что Ева прихватила с собой из подземелья. И холод остался. И изрезанные в кровь босые ноги, и царапины от кошачьих когтей на ключицах…

А дверь продолжала содрогаться под ударами Елизарова.

– Хвостатая, хватит спать! Эй, ты там есть вообще?

Ева встала, сунула истерзанные ступни в тапки, поверх влажной пижамы накинула халат, рывком распахнула дверь.

– Тебе чего? – спросила устало. Не было у нее сил ругаться с Елизаровым, у нее вообще сил не осталось.

– Мне тебя. – Елизаров не стал дожидаться приглашения, сунулся в комнату. Ева едва успела отпрянуть да поплотнее запахнуть полы халата. – Где ты была ночью? – спросил он, бесцеремонно осматривая и номер, и расхристанную кровать.

Она была в подземелье, сначала пряталась от мертвой Динки, а потом спасалась от воды…

– Спала. – Не скажешь же ему правду. Никому о таком не расскажешь, потому что и самой поверить невозможно.

– У тебя волосы мокрые. – Неожиданно быстрым движением Елизаров поймал ее за кончик косы, зачем-то поднес его к носу. – Озером пахнет…

Волосы – это антенны. Так говорил доктор Гельц. И не просто антенны, а нечто большее, почти такое же чувствительное, как подушечки пальцев, как слизистая и роговица. К Евиным волосам не мог прикоснуться никто, даже Гера. Потому она их никогда и не стригла. Как же можно состричь антенны?! И вот сейчас совершенно чужой человек вертит в пальцах кончик ее косы, а она ничего не чувствует. Совсем-совсем ничего! Злость и страх не в счет.

– Пусти! – Ева дернула себя за косу.

Он отпустил. Хорошо, что отпустил, потому что, возможно – нет, даже наверняка! – эта анестезия временная, и сейчас с ней случится то, что доктор Гельц деликатно называл кризом.

– Мокрые волосы, – повторил Елизаров, брезгливо вытирая ладонь о штанину.

– Я мыла голову. – А криз все не наступал и не наступал, пока на место злости не пришла растерянность.

– Не расплетая косу?

– Мне так удобнее. – Косу она перекинула через плечо, подальше от загребущих елизаровских лап. – Чего ты хотел?

– Я хотел кофе с пирожками, но сейчас это не имеет никакого значения. – Елизаров плюхнулся на ее незаправленную постель, провел ладонью по влажной наволочке, многозначительно хмыкнул: – Сегодня ночью произошло еще одно убийство…

Сердце ухнуло вниз, закатилось под кровать да там и осталось. Еще одно убийство…

– Где ее нашли? – Собственный голос показался чужим.

– Почему ее? – Взгляд Елизарова из расслабленного сделался колким и внимательным. – Нашли нашего милейшего Антона Палыча. Его закололи. Кстати, это не твоих рук дело? – Получилось совсем не насмешливо, а почти серьезно. Таким тоном задают вопросы следователи. Такой тон подразумевает незамедлительный и честный ответ:

– Не