— Ценю, конечно. Может, вы есть хотите? — И ставлю стакан на ближайший пустой столик, чувствуя, как ладони дрожат.

— Вообще, мы бы не отказались, — начинает женщина, но Аля перебивает:

— Мам, угомонись. Давай уже просто найдём, где вылетает наш самолёт, — устало, с лёгким раздражением.

— Выход семьдесят, на Стамбул. Вон там можете сесть, — говорит Марк спокойно, указывая на табло. Женщина кивает, берёт дочь под руку и уводит её, бросая напоследок:

— Спасибо за всё, Марк Владимирович! Дай Бог вам здоровья и сыночка здорового!

Я смотрю им вслед, чувствуя, как стыд медленно отступает, но на его место приходит новая волна злости — на себя, на свою импульсивность, на Марка, который стоит тут, вытирая оранжевую каплю с подбородка, и смотрит на меня с этой своей ухмылкой. Он снимает испорченный свитер, небрежно бросает его на спинку стула, и я невольно замечаю, как рубашка выбилась из-за ремня. Под ней мелькает его стальной пресс — тот самый, который я так жадно ощупывала пальцами всего пару дней назад, когда он прижимал меня к стене. Жар вспыхивает внизу живота, и я ненавижу себя за это.

— Извини, я подумала… — начинаю я, неловко теребя ремешок сумки.

— Да не… Что ты подумала? — с лёгкой насмешкой.

— Ну, что вместо моей проблемы ты занимаешься устройством личной жизни, — выпаливаю, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх.

Марк хохотнул, его плечи расслабленно опустились, и он качает головой, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

— И даже если так. Мы развелись, с чего бы тебя вообще заботила моя личная жизнь? — с игривым вызовом.

Я фыркаю, но его слова уже не ранят, как раньше. Развод — это просто слово, а передо мной стоит Марк, живой, настоящий, с этой его ухмылкой, от которой сердце всё ещё сбивается с ритма.

— Ну что за глупые вопросы? — отмахиваюсь, стараясь скрыть улыбку.

— Действительно глупые, — соглашается он, но в его взгляде — тёплая искра. — Ты ничего не забыла?

Я проверяю сумку взглядом, но Марк уже лезет в карман своей куртки и достаёт мою аптечку — маленькую, потёртую, с заедающей молнией. Я ахаю, выхватываю её, проверяя, на месте ли таблетки от укачивания. Без них я в самолёте — как потерянный котёнок.

— Жаль, не увижу твоё лицо в самолёте, — подмигивает он, явно наслаждаясь моим смущением.

— И ты пришёл сюда, чтобы её вернуть? — бурчу, засовывая аптечку в сумку, но уголки губ предательски дрожат от улыбки.

— Нет, решил, что мне тоже нужен отдых, — небрежно, но с лёгкой теплотой.

Я замираю, всё ещё держа его свитер, который аккуратно складываю в пластиковый мешок для грязного белья. Его запах — мята, сигареты и что-то терпкое, до боли родное — всё ещё витает в воздухе.

— Какой отдых? — спрашиваю, прищурившись. — А что с тем видео? Если Северов его пустит в ход…

— Как бы самого Северова в расход не пустили, — хмыкает он, и в его тоне — уверенность, которая всегда меня успокаивала. — Ты знала, что он спит с Томой?

Я чуть не роняю сумку.

— Что? — вырывается, и я моргаю, пытаясь переварить новость. Тома?

— Девушка, вы не заплатили, — вмешивается официант, и я вздрагиваю, но Марк уже поворачивается к нему.

— Мы ещё не закончили, — бросает он с лёгкой улыбкой. — Меню принесите. — И, уже мне: — Что ты ела?

— Салат с рыбой, — отвечаю, всё ещё думая о Томе. — Так что там с Томой? С чего ты взял…

— Шепнули добрые люди, — пожимает он плечами, как будто это не сенсация, а пустяк.

— А подробности? Она же молоденькая совсем, — давлю я, но внутри уже не злость, а любопытство.

— Ей восемнадцать есть, а остальное — детали, — отмахивается он. — В общем, записи достанут.

— А откуда они будут знать, что это те, что нужно? — спрашиваю, хмурясь. — Марк, они будут смотреть?

— Даш, ты чего суету наводишь? — смеётся он, и его смех — низкий, тёплый — разливается по мне, как солнечный свет. — Не мне же лезть к нему в дом? Я лучше на море слетаю. Когда мы последний раз были на море?

— Семь лет назад.

— Точно. Ты как раз устроилась к Северову, и на нас больше не нашла времени, — вздыхаю, откидываясь на стуле. Мимо пробегают люди, спешащие к своим самолётам, с чемоданами, детьми, улыбками. — Бургер принесите и пива. Ещё сока апельсинового. Прошлый мы пролили.

— Ну, ты и не сильно настаивал, — парирую я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Походы, мотоцикл. Тебе было чем заняться.

Глава 71.

— Я всегда звал тебя с собой, — мягко, с лёгкой укоризной.

— Знаю, — вздыхаю, глядя на его руки — сильные, с чуть потемневшей от солнца кожей, с тонкими шрамами от старых боёв. — Но я всегда думала, что буду тебе только мешать там своими капризами.

— Я люблю твои капризы, — ухмыляется он, и в его глазах — что-то такое, от чего моё сердце сжимается.

— Это еще почему?

— Потому что сразу чувствуешь себя мужиком, способным свернуть горы. Не знаю. Если смог исполнить твой каприз, день прожит не зря.

Я замираю, чувствуя, как его слова обволакивают, как тёплое одеяло. Зачем он так? Зачем заставляет меня вспоминать, как он носил меня на руках, как смеялся над моими жалобами на комаров, как покупал мне мороженое, когда я ныла из-за жары? Официант приносит бургер, пиво и сок, и Марк с аппетитом вгрызается в еду. Его челюсть движется уверенно, он откусывает большие куски, и я невольно улыбаюсь, глядя, как он ест — так же жадно, как живёт.

— Однажды ты будешь лечить язву желудка с такой едой, — поддеваю я, потягивая сок.

— Ну, это вроде как теперь не твоя забота, — хмыкает он, но в его тоне нет злобы, только лёгкая насмешка.

— Точно, больше не моя, — киваю, но внутри что-то щёлкает, как будто я не хочу, чтобы это было правдой. — Так ты куда летишь, всё забываю спросить?

— На Кипр, — спокойно.

Я чуть не