ему его прислали, но куда он его записал и сколько копий сделал — неизвестно.

— Задача, — кивает он и наносит первый удар — быстрый удар в челюсть.

Я уклоняюсь в последний момент, чувствуя, как воздух свистит у лица, и сразу контратакую хуком в живот. Он пропускает, воздух вырывается из его лёгких с хрипом, и я вижу, как в его глазах вспыхивает злость. — Но не неразрешимая.

— Расскажешь? — спрашиваю, не давая ему передышки, нанося серию ударов — в плечо, в бок.

— А тебе точно хочется знать? Как говорится, меньше знаешь, быстрее выйдешь.

Дальше слова тонут в ритме боя. Мы перестаём быть собеседниками — становимся бойцами на ринге, словно на мировом чемпионате. Злость внутри меня разгорается ярче: на Северова, на это видео, на Савву, который, сука, посмел поцеловать мою жену.

Каждый удар — это выплеск.

Рустам бьёт жёстко, его кулак врезается в мою защиту, отдаваясь болью в рёбрах.

Я отвечаю апперкотом, целя в челюсть — он блокирует, но я чувствую, как его рука дрогнула. Кровь стучит в висках, пот заливает глаза, а злость — она не уходит, она питает каждый удар.

Мы кружим, дыхание сбивается, удары становятся тяжелее: он задевает меня в скулу, кожа лопается, кровь солёная на губах. Я рычу, вгоняя кулак в его печень — он согнулся, но сразу контратакует, попадая в плечо. Боль вспыхивает, как молния, но я только ухмыляюсь сквозь кровь.

Это не драка — это катарсис.

Мы сплёвываем кровь на мат, смотрим друг на друга с диким блеском в глазах и вдруг... смеёмся. Хриплым, надрывным смехом, жмём руки, демонстрируя уважение. Но я не могу удержаться — ставлю подножку, и он валится на лопатки с грохотом.

— Свинья, — шипит он, но в голосе нет злобы, только азарт.

— Всегда будь готов, — отвечаю я, помогая ему встать.

Мы переходим в сауну, где пар обволакивает тела, смывая пот и кровь. После душа мы греемся на полках, и я возвращаюсь к делу.

— Если с ним что-то случится, — говорю я, глядя в потолок, — подозрение падёт на меня.

— Ну, всё может быть, — тянет Рустам, потягиваясь. — А может, у него есть человек, у которого тот забрал нечто очень важное. И это важное он благополучно потрахивает в лучших жанрах порно-индустрии: опекун – подопечная.

— Тамара? Ты не ошибаешься? Он с ней...

— Ещё как. Ну, справедливости ради, замечу, что она сама на него залезла, ему даже делать ничего не пришлось. Но отчим нашей малютки же об этом не знает.

Злость внутри меня вспыхивает заново — нерастраченная, как огонь под пеплом. Тамара, эта сучка, и Северов... Но идея Рустама бьёт в цель.

— Предлагаешь вытащить Владимира из тюрьмы и дать ему заряженный пистолет?

— Отличный вариант, и ты вроде как ни при чём.

— Откуда ты всё знаешь? Вообще все, обо всех.

— Ну... – он усмехается, закрывая глаза, словно погружаясь в мечты. — Однажды одна умная, начитанная девушка сказала, что единственная сила в современном обществе — это информация. И кто ею владеет, владеет миром.

— Действительно умная. Ты, надеюсь, не потерял её по дороге к олимпу.

— Сопротивляется пока, но у меня есть козырь в рукаве, — скалится бандит и открывает глаза. — В общем, в ближайшие дни тебе лучше уехать, так сказать, в отпуск. Желательно, чтобы на камерах в аэропорту засветилась твоя рожа.

Меня посещает дежавю — точно такие же слова я говорил и Даше. Внутри шевельнулось что-то тёплое, смешанное с злостью: она, моя упрямая булочка, всегда сопротивляется, но в итоге... в итоге она моя.

— И сколько это займёт времени?

— Думаю, пару дней. Может неделю.

— Рус, а ты можешь узнать, имеет ли Савва отношение к тому видео, которое мне нужно?

— Савва Бауэр? Ну как тебе сказать, — фыркает Рус. — Парень давно увлекается порнографией, причём весьма успешно. Вроде как студию свою собирается открывать. Снимать не в тихую, а по-настоящему. Актрис подыскивает.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как меня потряхивает от злости — нерастраченной, жгучей, как желание утопить этого мальчишку в его собственной грязи. Руки сами сжимаются в кулаки, представляя, как я вминаю его рожу в асфальт.

— Тамару, кстати, он снял.

— Он?

— Ага.

— А Дашу он тоже уже выложил?

— Ну нет, он же не дурак, за жену твою прилететь ведь может. А ему этого не нужно.

— Тогда откуда?

— Да скорее всего монтаж и попытка поднасрать отцу, который когда-то кинул его с матерью в бедственном положении.

— Прям бедственном? Что, вместо порше они стали ездить на китайце?

— Мать спилась, начала таскать мужиков, а мальчик всё это видел. Ну а папаша и пальцем не пошевелил, слишком был занят карьерой. Знаешь, а ведь сынок нам поможет. Так что ты его не трогай пока, пригодится ещё.

— Это если он не попадётся мне на глаза.

Мы прощаемся с Рустамом у выхода из сауны — крепкое рукопожатие, взгляд в глаза. Я иду в свою подсобку, тело ноет от ушибов, но внутри — облегчение. Наконец-то план. Заглядываю внутрь и не узнаю свой свинарник: вещи сложены в аккуратные стопки, пол вымыт до блеска, а на диване — новое постельное бельё, белое, хрустящее. Рядом стоит контейнер с моими любимыми котлетками в панировке. Запах... какой же, сука, запах — домашний, манящий, как воспоминание о ней.

И моя подушка. Моя чёртова подушка. А на ней — записка размашистым почерком: «Квиты!»

Я наедаюсь до отвала, чувствуя, как тепло разливается по телу, падаю на свежее постельное бельё и улыбаюсь, представляя ужас в глазах Даши, когда она сюда заглянула. Даже в почерке чувствуется это её раздражение — то самое, стальное, которое я наряду со всем в ней так люблю.

Она злится, но делает.

Для меня.

Всегда для меня.

Глава 68.

Кухня пахнет свежесваренным кофе и ванильным печеньем, которое я испекла вчера, пытаясь отвлечься от мыслей.

Но они всё равно лезут в голову, как назойливые мухи: слова Марка о том, что мне лучше уехать, пока видео не стало общедоступным.

Заноза, которую он вбил, сидит глубоко, и каждый раз, когда я думаю о том, что кто-то может увидеть тот момент с Саввой, внутри всё сжимается от стыда и злости.

Я стою