или выбирать кого-то одного. Потому что это причинит мне невообразимую боль.

А я уже устала от боли. Её и так слишком много в моей жизни.

Слишком долго я выживала, отрезала от себя всё, что мешало мне двигаться дальше. Страх. Слабость. Нежность. Надежду. Привязанность. Собственные «хочу».

И каждый раз убеждала себя, что так надо. Что так правильно. Иначе меня растопчут, сломают, унизят, сочтут недостойной всего, что по праву должно принадлежать мне.

Но сейчас, сидя на Моркарисе, чувствуя под ладонями его прохладную кожу и всё ещё храня в теле отголоски его ласк, я вдруг понимаю: больше не хочу.

Не хочу становиться меньше.

Не хочу оправдывать чьи-то ожидания.

Не хочу калечить своё сердце только потому, что моя внутренняя мораль решила, будто любви положено быть единственной и правильной.

Моя любовь никогда не была правильной.

Как и я сама.

— Выходи за меня замуж.

— Давай повенчаемся.

Мы произносим эти слова одновременно.

И на несколько мгновений просто замираем.

Я — с ладонями на его груди, распахнутыми глазами и сердцем, которое, кажется, в этот миг забыло, как биться.

Моркарис — подо мной, неподвижный, прекрасный и до странного растерянный для существа, который одним щелчком пальца может отравить проклятием целый континент.

А потом его тонкие губы медленно изгибаются.

— Ткачихи не ошиблись, когда связали наши судьбы воедино.

Он притягивает меня к себе так близко, что наши губы оказываются в миллиметрах друг от друга.

— Моя предназначенная. Моя богиня. Моя любовь.

Я ловлю каждое его слово: жадно, податливо, так, будто сейчас только они способны наполнить меня жизнью и внутренней силой. Той самой, что успела надломиться под тяжестью надвигающейся войны.

И первой касаюсь его сухих прохладных губ.

Глава 80 АРКАДИЙ

Глава 80 АРКАДИЙ

Я смотрю на королеву и понимаю, что с ней что-то не так.

Не то чтобы она выглядела иначе, чем пять лет назад или несколько часов назад в зале Совета. На ней всё та же маска величия, безупречная осанка и взгляд, способный кого угодно поставить на место.

Но кое-что мне всё-таки не даёт покоя.

Слова.

Не сами по себе. Нет. Она говорит как всегда уверенно, ровно и безупречно. За годы правления Аэлин научилась ими мастерски жонглировать. Если не сказать: она была создана для речей.

Но между её словами нет жизни.

Есть смысл. Есть нажим. Есть выверенная последовательность доводов. Даже боль есть: глухая, материнская, почти убедительная.

А жизни нет.

Будто каждую фразу ей заранее вложили в рот, а теперь она лишь послушно выпускает её наружу.

Почти что.

Какое-то сопротивление в королеве всё же чувствуется. Только чтобы заметить его, нужно как следует приглядеться. И, к сожалению, Кассий сейчас не в том состоянии, чтобы увидеть, как иногда, на долю мгновения, её губы будто отказываются произносить слова. А пальцы, мимолётно пощипывающие тонкую кожу на тыльной стороне ладони, словно наказывают её за уже сказанное.

— Кассий, — произносит Аэлин, не сводя с него глаз. Меня она по какой-то причине игнорирует. Так, словно она действительно видит перед собой только рыцаря. — Ты же видел, как она изменилась.

Кассий молчит. Желваки перекатываются на его скулах, пальцы медленно сжимаются на эфесе меча.

Снаружи он по-прежнему невозмутим. Но за месяцы, проведённые плечом к плечу, я успел изучить, какой ценой ему сейчас достаётся эта невозмутимость.

Рыцарь сам по себе хладнокровный и собранный. Его почти невозможно выбить из колеи.

Почти.

Есть одно исключение.

Лиада.

Его уязвимое место. Даже если сам он до сих пор упрямо делает вид, будто это не так.

Впрочем, не он один. Я тоже до последнего делал вид, будто всё, что касается Лиады, для меня лишь вопрос стратегии. Что она — всего лишь взаимовыгодный союз. Вложение в моё будущее. Опасный враг для тех, кто стоит у меня на пути и которого можно использовать в своих целях.

Так звучит куда рациональнее и приличнее, чем правда.

А правда в том, что Лиада давно перестала быть для меня лишь шахматной фигурой — той, что лучше достанется мне, чем моему противнику. И сейчас, глядя на то, как королева шаг за шагом подбирается к больному месту Кассия, я слишком ясно понимаю: меня это затронет не меньше.

— Она больше не та, — продолжает Аэлин. — Моя дочь никогда не была способна к языкам. А сегодня она прочла молитву на древнем драконьем языке.

Загвоздка в том, что Лиада выучила эту молитву буквально сегодня утром. Я сам удивился, насколько легко ей это далось. Потому что прежняя принцесса, которую я знал, не отличалась ни усидчивостью, ни особой остротой ума, ни любовью к древним языкам. Особенно к тем, в которых один неверно поставленный звук может превратить молитву в оскорбление, а просьбу — в вызов.

Подозреваю, на нём не умеет говорить даже сам Верховный Старейшина. Что уж говорить о той, кто ни дня не провела в монастыре, скитаясь по лесам в обществе снегов и опасного зверья.

Но это всё равно ничего не доказывает.

Все мы иногда меняемся. Иногда — от знаний. Иногда — от страха. Иногда — от боли. Иногда — от любви. Да, отчасти я начал признавать и её. Но только отчасти. И всё благодаря Наследнице. Пусть это чувство до сих пор и представляется мне замысловатой головоломкой: слишком нелогичной, слишком рискованной и, что особенно раздражает, не поддающейся просчёту.

Лиада изменилась. С этим не поспоришь.

Но то, что говорит королева… По какой-то причине хочется прислушаться к её словам.

— Моя дочь не умеет держать меч, — упорно продолжает Аэлин. — Не умела. Никогда. Я собственными глазами видела, как наставники уставали от её слабых запястий, неправильной стойки и невозможности запомнить даже простейшую связку ударов. А сегодня она стояла перед Советом так, словно клинок всегда был продолжением её руки.

Кассий продолжает молчать. И теперь это молчание мне вовсе не нравится. Он начал словно искать подтверждения её словам. Искать и… находить.

А мне, в отличие от рыцаря, есть что на это ответить.

Лиада годами выживала. И, естественно, в таких условиях ей пришлось научиться защищаться.

Впрочем, сама она вряд ли смогла бы отточить столь безупречную технику владения мечом, коротким клинком, да ещё и луком. Её явно кто-то обучил. Кто-то, о ком она предпочла не говорить.

— И то, как она разговаривала, Кассий, — королева делает шаг вперёд. — Моя дочь никогда не умела складно