связаться с дорогим Ганешем, сообщить о своей находке и попросить у него указаний. Полномочий действовать самостоятельно у неё не было.

Когда она попыталась дозвониться Ганешу по его смартфону, выяснилось, что связь отсутствует как раз в той части Монтаны, где он должен находиться в этот самый момент. Лиам О’Хара профинансировал там, в этом глухом округе, сотовые вышки; если в эту самую судьбоносную ночь они не работали, логика подсказывала, что их намеренно вывели из строя.

Имея доступ ко всем компьютерным системам страны — да что там, мира, — Артимис вошла в сотовую сеть Verizon, оператора связи для проекта «Оливо». Благодаря этому через кооперативное соглашение, позволявшее их клиентам получать универсальное обслуживание, она получила доступ ко всем операторам связи и владельцам сотовых вышек в Соединённых Штатах, выявила отключённые вышки в Монтане, проанализировала проблему и устранила её, восстановив связь. На это ушло сорок девять секунд.

88

Уайатт и Джоанна вскочили со своих стульев, когда Suburban вырвался из ночи, будто прорвавшись сквозь мембрану между этим миром и другим. Он с рёвом взлетел на ступени веранды и остановился — и в тот же миг, как погасли фары, распахнулись двери.

Кенни Дитл выкарабкался с водительского места; какая-то незнакомая Уайатту женщина вышла из задней двери; а Ганеш Патель — в своём фирменном белом костюме — обогнул машину спереди, и в эту минуту казался выше и внушительнее, чем когда бы то ни было.

Уайатт, удивлённый подкреплением и надеясь, что на этом оно не заканчивается, сказал:

— Я их знаю. Кавалерия прибыла.

Джоанна нахмурилась.

— Не похоже.

Уайатт отпер дверь.

— Внешность обманчива.

Первым через порог шагнул Кенни.

— Эй, ты не умер.

— Мы над этим работаем.

Сразу за Кенни вошла женщина — почти как видение, — а затем Ганеш; из всей гаммы красок он обычно позволял себе лишь красные кеды.

New York Times как-то назвала его «мэншем из Мумбаи» — хотя Ганеш родился в Калифорнии у родителей, приехавших из Индии. Он посмотрел на пистолет в руке Уайатта и поморщился.

— Полезно примерно как хлебная палочка.

Уайатт убрал пистолет в кобуру.

— Это место под контролем — я не прикалываюсь — инопланетянина с невероятной силой.

— Вот именно.

Ганеш достал телефон. Экран светился.

Уайатт спросил:

— У тебя работает? У нас отрубилось ещё раньше.

Ганеш, глядя на экран, ничего не ответил; и тогда женщина, приехавшая с ним, сказала:

— Инопланетянин — мы зовём его «Иной». Грязный ублюдок сжёг мой дом в Сиэтле. Я Ли Энн.

Кенни сказал:

— Мы теперь вместе. Пока живы, во всяком случае. Ты же знаешь, как я без ума от По. Она по нему ещё безумнее.

Ли Энн сказала:

— Сошлись мы из-за «Эльдорадо».

Уайатт, разрываясь между растерянностью и недоумением, кивнул, будто в этот момент и вправду было уместно делиться подробностями чужого романа.

— Слушайте, эта тварь управляет животными. Воронами, койотами, вапити…

Джоанна добавила:

— И гризли. Мои родители когда-то владели этим местом. Эта тварь, которую вы зовёте «Иным»… когда мне было девять, она использовала медведя, чтобы убить моего отца, — буквально разорвала его на части.

Кенни сказал:

— И не только животными. Компьютерами, телевизорами, микроволновками, машинами.

В этом мгновении была странная мощь, электризующая возможностью, — будто всех здесь перезарядили подавленной кинетической энергией: им страшно, но они и возбуждены — как канатоходец, идущий без страховки между двумя небоскрёбами.

Ли Энн сказала:

— Кенни думал, что ублюдок может угнать Boeing 747 и впечатать его куда-нибудь — просто чтобы стереть нас с лица земли.

Уайатту это казалось нелепым страхом — пока Ганеш не сообщил куда более тревожное:

— Он использовал орбитальные оружейные платформы этой страны, чтобы убивать людей с ювелирной точностью.

Ли Энн сказала:

— И он странно морализаторствует. Обзывает нас паразитами, заразой, говорит, что мы должны умереть. Это совсем не Спилберг.

Джоанна сказала:

— Он здесь веками, наблюдает. Может, тысячелетиями. Похоже, он практически бессмертен. Когда-то был рационален. Сейчас — нет. С ним что-то случилось.

Ли Энн обхватила себя руками.

— Он псих. Совсем поехавший.

Уайатт сказал:

— Мы думаем, часть того, что с ним произошло, — это урод по имени Эшер Оптайм.

Ганеш поднял голову от телефона.

— Оптайм. Если мы переживём ближайший час, я захочу знать, как вы вычислили Оптайма.

Уайатт оставил дверь приоткрытой; и теперь все вздрогнули, когда с веранды вошли двое незнакомцев. Подросток с рюкзаком сказал:

— Оптайм? Это тот кусок дерьма, который убил моего отца.

Женщина с мальчишкой помедлила, но всё же закрыла за собой дверь.

— У этого безумного мудака в подвале церкви в Зиппоре — горы трупов.

Они оба были насквозь мокрые — с них капало; лица бледные от усталости, но натянутые страхом, как струна.

Уайатт спросил:

— Что такое Зиппора?

Женщина переводила взгляд с лица на лицо. В голосе звенело подозрение.

— Откуда вы знаете Эшера Оптайма?

□ ✦ ✧ ✧ □

Джоанна чувствовала: время уходит. Она видела — это чувствуют все. И хотя страх закручивал ей нервы так туго, словно пружины в часах, её всё равно озадачивала странная знакомость этого мгновения — будто она уже была здесь. И тогда она поняла. Да это же традиционная сцена в гостиной, ради бога. Агата Кристи, предпоследняя глава, когда всех действующих лиц собирают вместе ради большого разоблачения, ради разгадки тайны. Только в нашем случае никто из нас не убийца. Мы здесь не затем, чтобы увидеть, как убийцу призовут к ответу, — мы здесь затем, чтобы нас убили. По ней пробежала дрожь самой чёрной, самой ледяной весёлости. Если бы она не подавила смех, он прозвучал бы так холодно и безумно, что все в комнате, возможно, посмотрели бы на неё с мрачной настороженностью: не вселился ли в неё только что Иной.

Она поняла: есть нечто, чего Ганеш Патель, возможно, не знает, и это может оказаться важным.

— Иной умеет читать мысли.

Явно встревоженный, он сказал:

— Без сомнений? Ты уверена? Эй, Артимис, ты это слышала? — Он протянул телефон к Джоанне; на экране было лицо женщины. — Скажешь ещё раз для Артимис?

— Иной умеет читать мысли, — повторила Джоанна, гадая, кто, чёрт возьми, такая Артимис. — Только один разум за раз. Он сказал, что больше никогда так делать не будет, потому что наши мысли ему отвратительны, и,