залив, казалось, вечно ускользала все дальше. Хуже того, очертания Бишапура все еще нависали позади, увеличенные пятнами темного дыма, которые змеились от города и тянулись в сумеречное небо, словно когти.

По мере того как накатывала усталость, мысли Паво путались и скакали. Сердце ныло с каждым ударом, стоило ему подумать об Отце. Эту боль смягчала лишь редкая вспышка гордости при воспоминании о том, как Отец вышиб жизнь из Рамака. Он провел рукой по покрытой грязью и коркой крови бороде, затем принялся поглаживать потертый кожаный браслет, который Отец повязал ему на запястье.

Они свободны. Но Отца больше нет. Теперь не осталось ни догадок, ни сомнений.

Он извернулся, чтобы оглянуться через плечо, и подумал обо всем, что горело в том городе: Отец, истерзанные останки императора Валериана, мерзкая тварь Рамак и, там, на песке арены, Феликс. Маленький грек был сердцем XI легиона Клавдия с того самого дня, как завербовался. С того дня погибло много таких людей, и теперь осталось так мало. Хабитус, Ностер, Секст и Руф — лишь немногие из тех, кто был потерян на пути этой миссии.

А еще был Карбо. Человек, который предал своих товарищей в обмен на свободу, а затем обнаружил, что не может жить со своими поступками, и вернулся на место своего позора, чтобы умереть. Чувства Паво к центуриону были смешанными. С одной стороны, тот предал Отца. С другой стороны, если бы Отец поступил так же подло, чтобы обеспечить себе свободу, разве Паво отвернулся бы от него?

Хрип его гнедой кобылы вырвал его из раздумий. Лошадь взмокла, у рта выступила пена. Он погладил ее гриву на скаку, полив немного воды ей на шею.

— Тише, девочка, — прошептал он, прижимаясь плотнее к седлу.

Остальные и их кони были в таком же состоянии. Наконец, когда тьма почти поглотила последние остатки темно-синего неба на западе, Галл крикнул:

— Хватит. Если поскачем дальше, загоним лошадей.

Они перешли реку вброд на мелководье, затем привязали коней на дальнем берегу, где сухая трава давала вдоволь корма. Паво собрал хворост, и вскоре в небольшой каменистой нише у реки затрещал костер. Журчание речного потока, пение цикад и далекий вой какой-то пустынной собаки — вот и все, что нарушало тишину. Молча они сидели на гальке вокруг огня, деля содержимое мешка с едой. Там было три лепешки, глиняный горшок с простоквашей, кусок соленой козлятины, сверток фиников и маленький сосуд с медом.

Паво жадно жевал мясо, и оно, казалось, вернуло ему силу. Финики, простокваша и быстро поджаренный хлеб наполнили желудок, и его потянуло в сон. Они запили еду свежей речной водой и позволили огню прогореть до углей. Каждый смотрел на другого усталым взглядом. Галл напоминал охотящегося волка: его обычно аккуратный, седеющий чуб был взъерошен и свалялся, челюсть покрывала густая темная щетина, мышцы были напряжены и вздулись от месяцев тренировок в персидском гимнасии. Зосима и Кводрат, два титана XI легиона Клавдия, выглядели столь же изможденными. Светлая борода и усы Кводрата развевались и спутались, как и волосы на голове, придавая ему вид, более подходящий его предкам-галлам, чем стойкому римлянину. Челюсть Зосимы, тяжелая, как наковальня, и вечно покрытая щетиной, как и его скальп, заросла густой темно-коричневой шерстью, словно какая-то растрепанная метла дворника, и казалось, он постарел за эти последние месяцы: сломанный нос стал еще заметнее, а скверный взгляд — еще чуточку сквернее. Сура тоже выглядел оборванцем — спутанная копна светлых волос и борода обрамляли впалые скулы. Но главным были глаза, подумал Паво, еще раз оглядывая каждого из них. Каждая пара глаз рассказывала историю этих последних месяцев. Марш, предательство, засады, песчаные бури, шахты, арена, дворец.

Один вопрос застыл на губах у всех. Паво озвучил его первым.

— Что теперь? — спросил он, вороша угли прутиком.

— Когда доберемся до Залива, может, купим место на торговом судне, — предложил Галл, обходя молчанием то, что у них не было монет, зато за их головы наверняка назначена огромная цена.

— Ага, ну пешком мы обратно точно не пойдем, — сказал Кводрат с кривой усмешкой.

При этих словах Зосима, Сура и Паво разразились хором суховатого смеха; Галл даже приподнял ленивую бровь.

Когда смех стих, Сура поднял свой бурдюк с водой.

— Если... когда мы вернемся, мы осушим таверны досуха за Феликса.

На этот раз он сказал это без озорства и даже без тени своей фирменной ухмылки. Паво поднял свой бурдюк вместе с остальными.

После краткого молчания Галл повернулся к Паво.

— Свиток все еще у тебя?

Паво кивнул, вытащил его из-за пояса и передал ему.

Галл развернул его и прочел; глаза его сначала заблестели, но потом потухли, когда он дошел до условия, делавшего договор бесполезным.

— Значит, Иовиан решил защищать Империю лишь до тех пор, пока занимал трон.

— Спасал свою шкуру, а будущее Империи — к Аиду? — нахмурился Кводрат.

Зосима пожал плечами.

— Да, но в тот день он спас и жизни своей армии. Не приложи он печать к этому свитку, их всех могли перебить... или того хуже, — он ткнул большим пальцем через плечо в примерном направлении соляных копей Далаки.

— Кто знает, о чем думал Иовиан, — подытожил Галл. — Читать мысли живых достаточно трудно и опасно. А читать мысли мертвых... — его слова перешли в невеселый смешок, когда он сунул свиток за пазуху халата.

— Неужели все было зря? — Зосима пожал плечами, глядя в огонь.

Паво почувствовал, словно большой фракиец залез ему в душу и вытащил эти слова оттуда.

— Мы многое потеряли, чтобы добраться сюда, — кивнул Галл. — И похвастаться нам особо нечем. Но мы пытались, — он сжал кулак и взглянул на тьму и вуаль звезд, укрывшую небо. — Клянусь Митрой, мы пытались. Это должно что-то значить.

Паво увидел, как влага подступила к глазам Галла, когда тот искал ответ в эфире, сжимая в правой руке фигурку Митры.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, Галл бросил жилу козлятины в угли костра, затем встал; глаза его разом стали ледяными, а губы сжались в нить.

— Нам остается лишь позаботиться о том, чтобы весть дошла до Империи. Император Валент должен узнать о намерениях Тамура. Спим здесь, встаем до рассвета. Мы проехали добрых десять миль сегодня, так что до побережья Залива еще примерно двадцать. Думаю, к середине утра доберемся до берега.

— А после? —