Здесь, вчера утром на водах я встретил Елисеева‹‹213›› (обозревателя «внутренних дел» в Отеч. Записках); он здесь вместе с женой, лечится и сам подошел ко мне. Впрочем не думаю, чтоб я с ними сошелся: Старый «отрицатель» ничему не верит, на все вопросы и споры, и главное совершенно семинарское самодовольство свысока. Жена его, тоже должно быть какая нибудь поповна, но из разряду новых «передовых» женщин, отрицательниц. Он хотел здесь, по случаю приезда священника, склонить его торжественно отслужить молебен за успех Черногорского оружия (была телеграма о большом сражении и победе Черногорцев) и склонял меня уговаривать Тачалова (священника). К обедни сам не пошел, а я Тачалову сказал, но тот благоразумно уклонился под предлогом, что известие о победе еще недостаточно подтвердилось (и правда), но я уговорил Тачалова сделать русским приглашение подписаться на славян. Это он сделал, был у меня, написал бумагу, [над] (возвание), под которой подписался и сам пожертвовал 15 марок, я подписался сейчас после него и тоже дал (зачеркнуто одно слово) 15 марок, за тем от меня он пошел к Елисееву: не знаю только подпишется ли Елисеев, ибо семинаристы любят лишь манифестации, а пожертвовать что нибудь очень не любят. Затем бумага пойдет, через церковного сторожа, по всем русским. Составится ли что нибудь неизвестно. Сегодня я Елисеевых на водах не встретил. Не рассердился-ль он на меня, за то что я вчера кольнул семинаристов. Жена же его на меня положительно осердилась: она заспорила со мной о существовании бога, а я ей между прочим сказал, что она повторяет только мысли своего мужа. Это ее рассердило очень. — Вообрази характер и самоуверенность этих семинаристов: Приехали оба лечиться, по совету Петербургского доктора Белоголовова‹‹214››, а здесь не взяли никакого доктора, свысока уверяют что это вовсе не нужно и принялись пить Кренхен без всякой меры: «Чем больше стаканов выпьем, тем лучше» — и не имея даже понятия о диете.

Голубчик мой, я все еще не принимался за работу, и клянусь тебе, Аня, отчасти виною ты: все об тебе думаю, мечтаю, жду твоих писем, — и не работается. В такой тоске, в которой я пробыл 19-е можно-ли было работать? Но ради бога, пиши мне о всех своих обстоятельствах и не скрывай в письмах неприятностей: иначе я буду мучиться и преувеличивать. — Есть ли, наконец, нянька? Ах ангел мой, тяжело мне здесь без вас. Я впрочем все исполняю: пью воды, делаю моцион. С кушанием только справиться не могу: дают страшную скверность. Напрасно, милочка, не прислала мне письмо того провинциала, который ругается. Мне это очень нужно для «Дневника». Там будет отдел: «Ответ на письма, которые я получил». И потому, если можно, пришли его с первой почтой не жалея марок и не уменьшая письма своего. Напиши мне тоже ясно и точно и непременно о моем пальто: где я его, приехав в Петербург, найду? Ну до свидания, ангел мой, цалую тебя до последнего атома и в особенности ножки. Госпожа ты моя и владычица, не стою я тебя, но обожаю, и женку мою никому не отдам, хоть и не стою. Цалуй детей, Федю, Любу, особенно Лешу. Благословляю их.

Твой весь всем сердцем Ф. Достоевский.

113.

24 Июля/5 Авг. Суббота/76.

Бесценная моя женка, Анечка, цалую тебя за твое ангельское письмецо от 18 Июля взасос. Дорогая моя радость, с чего ты взяла что ты «золотая средина»? Ты редкая из женщин, кроме того что ты лучше всех их. Ты и сама не подозреваешь своих способностей. Ты ведешь не только целый дом, не только дела мои, но и нас всех, капризных и хлопотливых, с меня начиная до Леши, ведешь за собою. Но ты, в моих делах лишь разменялась на мелкую монету. Ты ночей не спишь ведя продажу книг и «контору» Дневника, а между тем мы пока еще собираем гроши, да и будут-ли рубли-то впоследствии? Но сравнительно с тобою это все мелочь. Сделай тебя королевой и дай тебе целое королевство и клянусь тебе ты управишь им как никто — столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности. Ты приписываешь «как могу я любить такую старую и некрасивую женщину как ты». Тут ты уж совершенно лжешь. Для меня ты прелесть, и подобной тебе нет. Да и всякий человек с сердцем и вкусом должен сказать это, если приглядится к тебе, — вот почему я иногда и ревную тебя. Ты сама не знаешь какая прелесть твои глаза, твоя улыбка и твое иногда одушевление в разговоре. Вся вина в том, что ты мало бываешь в людях, а то сама [подив] бы подивилась своим победам; но мне, впрочем это на руку, хотя Анька, царица моя и госпожа души моей, я пожертвовал-бы всем и даже приливами ревности, еслиб ты полюбила выезжать и развлекаться. Как бы я был счастлив мыслью что тебе весело. А еслиб и ревновал, то мстил бы тебе любовью. Я вправду тебе скажу, Анька, что когда ты чуть-чуть принарядишься для выезда и капельку оденешься, то ты не поверишь как ты вдруг делаешься безмерно моложе на вид и хороша удивительно! Я много раз даже дивился. Вся беда что ты вечно дома в работе, а потому иногда просто (зачеркнуто одно слово).

Нет, Анька, повторяю это, ты должна в эту зиму наделать себе костюмов и выезжать со мною или без меня все равно. Ты должна веселиться для моего наслаждения. Работы должно быть меньше и с Дневником во чтобы то ни стало надо устроиться иначе, что и введем постепенно, но как можно в скором времени. И наконец как ты можешь дивиться что я так люблю тебя, т. е. как муж и мущина? Да кто же меня так балует как ты, кто слилась со мной в одно тело и в одну душу? Да все тайны наши на этот счет общие. И я не должен после того обожать каждый твой атом и цаловать тебя всю без насыщения, как и бывает? Ведь ты и сама понять не [имеешь] можешь какая ты на этот счет ангел-женочка! Но все докажу тебе возвратясь. Пусть я страстный человек, но неужели ты думаешь, что (хоть страстный человек) можно любить до такой ненасытности женщину, как я тысячу раз уже тебе доказывал. Правда все те бывшие доказательства — ничто; а теперь, возвратясь, я тебя кажется съем. (Ведь это