бы оставить детей лишь на няньку как тогда, и она-бы принялась бить их — что бы они вынесли одни, без папы и без мамы? Как тосковали бы в грусти их маленькие обиженные души. — Кстати, ради бога береги их от коклюша, про который ты пишешь. Но все таки дал-бы бог тебе няньку, а то в самом деле тебе отдохнуть и успокоиться нельзя будет. Это меня очень беспокоит. Обрадовало меня однакоже то, (что ты пишешь,) что сама со Вторника начнешь (т. е. теперь в эту минуту давно начала уже) купаться. Значит регулы были не 10 дней, а всего только три-четыре дня. Это прекрасно; я верю водам и что они тебя непременно поправят, а я об этом только и мечтаю. Напиши мне и о няньках и о твоем купаньи в подробности. — То что пишешь об Леше и что он умнеет, меня очень позабавило. Поцалуй и Лилю от меня за то что хочет «потрудиться для бога», а Федю поцалуй и скажи что здесь все большие и дети катаются на ослах и что очень много собачек возят тележки и что я непременно когда нибудь повезу (зачеркнуто одно слово) его с Лилей за границу посмотреть и покататься. Мне здесь по прежнему ужасно скучно, хотя нервы поправились, сплю я хорошо и вошел мало по малу в силу. Орт утверждает, что все это — самое обыкновенное действие вод, над всеми наблюдаемое и утверждает что лечение мое идет правильно и успешно и что у меня расширилась и очистилась грудь, так что воздуху я вдыхаю за раз больше и легче. Это и действительно так. Я в третьем этаже, 4 лестницы, а я всхожу по ним без малейшей одышки. У Орта я бываю каждые 6 дней и даю ему каждый раз 10 марок, т. е. 3 талера 10 грошей (малый золотой) чтоб был внимательнее. Думаю описать Эмс в «Дневнике», но Дневник еще только составляю, а все еще не начинал и он ужасно меня беспокоит. Когда гуляю все останавливаюсь у детей и любуюсь ими, или заговариваю. Останавливаюсь и у маленьких годовых ребят — все воображаю в каждом Лешу, который наверно меня не узнает. Какой то Мельницкий, из Москвы, еще молодой человек подошел раз ко мне и объявил что мы познакомились в Эмсе еще третьего года; [когда] я обошелся вежливо, но его не помню и он теперь не подходит. Здесь много чрезвычайно даже хорошеньких женщин и прекрасно одетых, но я на них не смотрю. Читаю газеты и изредка Zolá, табак у меня кончился и я сел на сквернейшие папиросы. Деньги так и идут, хотя я сильно экономизирую. Много думаю (с тоской и мукой) об окончании года, о Дневнике и обязательстве Некрасову. Ужасно, ужасно! А главное, я совсем один, совсем один.

Ты, «чтоб я не очень беспокоился» (твои слова) разъясняешь мне встречу «с ним» — встречей в Петербурге твоего прежнего жениха В. Милый друг Аня (хотя друг коварный) я думаю, что ты меня капельку обманываешь, с самым впрочем добрым намерением с твоей стороны, именно «чтоб меня успокоить». Ты, будучи в приятном и веселом волнении, кончила запрошлое письмо известным post-scriptum'ом. Этот post-scriptum совсем не гармонирует с письмом: видно, что он вдруг приписался, от волнения, почти нечаянно, а кончая письмо ты и не знала что напишешь его еслиб в промежутке не последовало встречи с ним (зачеркнуто несколько слов). Да и почерк другой, литеры поставлены как попало, рука дрожала — это все видно, ну могло-ль бы это быть еслиб встреча эта относилась к В-ну еще 4 дня назад? Отчего же ты в первом своем письме не записала об этой встрече, а только во 2-м? И наконец, ты сама знаешь, я никогда, никогда не ревновал тебя к В-ну, да и знаешь что не буду ревновать, а ты пишешь: «отгадай кого и (ревну) ревнуй». Просто за просто я объясняю так: встретила его, (зачеркнуто одно слово) хорошо танцующего и похожего на меня, была увлечена, сердечко вспрыгнуло и вот, чтоб подразнить папу (что впрочем очень было мило, потому что невинно и весело) — написала post-scriptum): «угадай кого и ревнуй». Затем отослав одумалась, раскаялась, пожалела папу: «начнет дескать ревновать», дай напишу про В-на. (Зачеркнуто 3 строчки.) Чтоже до В-на, то конечно и того повстречала в Понедельник в Гостином Дворе и я этому совершенно верю. Вот он и пригодился теперь как отвод. Весь этот вывод, Аня, я сделал невольно, на тебя не сержусь, ножки твои цалую, а все таки мне тяжело, что ты отнимаешь от меня доверие, потому что это дурной для меня знак. — Ты уж не вздумай рассердиться на меня; я надеюсь на твой ум, ты не рассердишься. Но, голубчик мой бесценный, очень тяжело здесь мечтать и соображать, подводить выводы, шансы и проч. Ну довольно, цалую тебя беспредельно, а любовь моя прибавляется с каждым днем. Не вздумай что это ревность прибавляет любви и что помучить человека ревностью в таком случае иногда очень полезно.

Чтоже до Г-на В., то я, ангел мой, с большим, с большим удовольствием, прочел что ты обошлась с ним ласково и приветливо и что вы «расстались друзьями». Об этом Г. В. я здесь довольно много думал и сообщу о нем тебе мои мысли при свидании. Что же до мнения Марьи Михайловны, то она хоть и премилая женщина, но и довольно ограниченная и никогда не поймет иных вещей. По моему твои слова: «А право я была тронута таким восторженным приемом» — самые естественные и благородные. Нельзя не интересоваться таким искренним и совершенно бескорыстным чувством как его чувство к тебе. Сколько, я о нем получил через тебя, понятия — это не такой человек, который бы решился загрязнить свое чистое чувство к тебе исканием интриги: тогда разрушился бы его идеал, воплощенный в тебе, и он бы разочаровался и стал несчастным. Равно и ты. Ты до того развита и великодушна, что сама понять можешь, что перейдя через меру — только горестно удивишь его и не только не станешь ему милее, но даже выйдет совсем напротив. К нему-то уж я никогда ревновать не буду, да ведь ты и сама это знала. Вот почему и слова твои в Post-Script. «Отгадай кого и ревнуй» и восклицание: «Его!» я совсем не могу отнести к нему: совсем неправдоподобно. Напротив, если я ревновал (а я тебя всего и ревновал-то однажды) то это именно,