к тому, (зачеркнуто две с половиной строчки) не сердись, не сердись ангел мой, Анька, женка ты моя бесценная, согласись что если и есть во мне маленькая ревность, то ведь это чувство «невольное»…

Цалуй детей покрепче, меня не забывай. Дай вам всем господь покой и порядок, чтобы хоть недели-то три отдохнуть. Пиши Анька. Всякое известие о тебе и о вас всех — обновляет меня здесь и оживляет, точно лекарство. Письмо твое, каждое, по обыкновению перечитываю раз по десяти. А обо мне не беспокойся, я сам об себе беспокоюсь. Кстати, здесь ужасно легко простудиться. Например третьего дня: накануне стоял жар в 24 градуса в тени. Утром в 6 часов просыпаюсь — туман сел на все, все белое как зимой. Выхожу ровно в 7 часов на источник и вдруг чувствую такой холод, что воротился и надел пальто. Когда пришел к источнику и взглянул на термометр, — то увидал верить ли 10° в тени — ведь это зима! Прошел час, взошло солнце, туман исчез, подхожу к термометру 18° в тени. В тот же день в час по полудни — 24° в тени. На расстоянии шести часов — 14° разницы! Ангел мой, сегодня утром слышал увертюру из Фиделио Бетховена. Выше этого ничего не создавалось! Это в легко-грациозном роде, но с страстью, у Бетховена везде страсть и любовь. Это поэт любви, счастья и тоски любовной! Ну до свидания, до свидания все! Молюсь за тебя. И так мама уехала. Дай Вам бог покоя. Боюсь за вас ужасно!

На поле первой страницы приписано:

Еслиб случилось что с тобой или с детьми, — то ничего не скрывай, пиши тотчас.

Твой весь Ф. Достоевский,

цалует тебя бессчетно, день и ночь.

112.

Эмс 21 Июля/ 2 Августа/76

Среда.

Милочка Анечка, Вчера получил твое письмо от 15 Июля. Во первых и прежде всего, расцалуй Федю и поздравь с прошедшим днем рождения; если я и не написал прежде, то здесь про себя помнил о его празднике и мысленно поздравил его. Во вторых напиши маме и поблагодари ее от меня за ее приписку и поздравление. Милый друг, если мама уехала, а у тебя еще и няньки нет, то воображаю как тебе тяжело оставаться одной с детьми при нашей дрянной прислуге. Да неужели нет возможности переменить их всех, — иначе они нас просто в кабалу возьмут, а тебя измучают. Все это меня беспокоит не мало, верь мне Анька. Я очень рад что ты вздумала отслужить молебен, так и надо. — Всего больше скучаю о том, что так редко получаю твои письма: из двух дней в третий (а в сущности в 4-й) получать от тебя известия очень тяжело. Нельзя-ли, голубчик, через день; хоть ничего нового не будет в письме, а все таки я прочту твое: «мы здоровы» и буду спокойнее. Я не требую больших писем, пиши хоть по одной страничке (да и нельзя иначе при переписке очень частой), а все таки присылай почаще. Всетаки я буду покойнее. Я, мой ангел, замечаю что становлюсь как бы больше к вам всем приклеенным и решительно не могу уже теперь, как прежде, выносить с вами разлуки. Ты можешь обратить этот факт в свою пользу и поработить меня теперь еще более чем прежде, но порабощай Анька, и чем больше поработишь, тем буду я счастливее. Je ne demande раs mieux. C 18 на 19 число я вынес ночью ужасный кошмар, то что я тебя лишился. Еслиб ты знала, Аня, как я [то] мучился. Вся твоя жизнь со мною припомнилась мне и я укорял себя как мало ты была вознаграждена, и поверишь-ли кошмар продолжался и весь день после того как я пробудился так он был жив. За 19-е число я продумал о тебе и протосковал, и еслиб возможно было хоть на 10 минут с тобой свидеться, то кажется я был-бы безмерно осчастливлен. Напиши непременно не случилось ли с [того чего] тобой чего нибудь восемнадцатого или 19-го числа. А в следующую ночь, т. е. на утро в 5 часов когда проснулся и встал ногами с постели, то почувствовал такое сильное головокружение, что не мог держаться на ногах и падал и так было минуты три. Затем головокружение, хоть и в меньшей степени гораздо, продолжалось весь день. Я был на источнике, потом у обедни, но все не проходило. Когда стал читать, то буквы мелькали тускло, хотя и мог читать. Вечером пошел к Орту (о котором отчасти переменяю мнение: он человек довольно симпатичный и когда очень надо, то вникнет, а знание его как врача, здесь не подвержено сомнению и он пользуется даже славой). Я попросил его осмотреть меня и сказать не будет-ли со мной удара? Он осмотрел меня чрезвычайно внимательно, со всеми приемами; сжимал мне голову, прислушивался, закрывал мне глаза и внезапно открывал их, — и положительно сказал мне что нет ни малейшей опасности, [но что все] что не только удара не может быть, но что у меня даже и не к голове прилив крови, а только так кажется; но что все это происходит от моей болезни (легких), что вследствие аффекта действия вод, несколько парализован был желудок, который в моей болезни, совершенно подчинен расстроенным легким, но что все это временное и при дальнейшем питье Кренхена уничтожится; кроме того, воды действуют на меня, на этот раз, несколько сильнее чем прежде, но что все это по ходу болезни, и что все эти припадки головокружения через два три дня пройдут сами собой. Впрочем дал мне порошки [Зейдлица] от нервов и желудка и приказал, не ужинав принять на ночь, «и вы проспите прекрасно и все пройдет». Так я и сделал, принял порошок и спал превосходно и сегодня, 21-го чувствую себя как всегда. На вопрос-же мой (положительный) — так ли развилась моя болезнь, что мне уже не долго жить? — он даже засмеялся, и сказал мне что я не только 8 лет проживу, но даже 15 — но прибавил: «разумеется если климат, если не будете, простужаться, если не будете всячески злоупотреблять своими силами, и вообще если не будете нарушать осторожную диету». Все это, милый мой ангел, пишу тебе в такой подробности чтоб ты за меня не беспокоилась (что видно из письма твоего): все стало быть по старому: болезнь хоть не пройдет, но будет действовать очень медленно, разумеется при некоторых мерах всегдашней предосторожности; но мало по малу