Шост сказал это спокойно, буднично, тем же тоном, каким говорят «за углом» или «через дорогу», и Злате понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. За первым порогом. Они в Мёртвых землях. Она лежала за границей, завёрнутая в чужой плащ, обожжённая, и между ней и Сечью уже пролегла полоса земли, на которую нормальные люди не совались без ватаги и оружия.

— Пить, — выдавила она, потому что остальные вопросы требовали голоса, а тот отказывался работать без капли влаги.

Он поднялся, подошёл и сунул ей флягу, точно так же, как на складе, не глядя в лицо. Злата приподнялась на локте, и боль в рёбрах выбила из неё шипение сквозь стиснутые зубы, но воду она взяла и пила долго, жадно, пока горло не перестало скрести при каждом глотке.

— У тебя ожоги на руках и плече. Два ребра треснули, может перелом, я не лекарь. Лицо не тронуто, — холодно перечислял он. — Мазь нанёс, пока ты была в отключке. Заживёт.

— Спасибо за подробный отчёт, — выдавила Злата. — Очень трогательно.

Шост промолчал, после чего вернулся на свой камень и снова уставился в темноту.

Тишина между ними тянулась долго, и Злата чувствовала её почти физически, как что-то плотное, забившее пространство между костром и чёрным небом. Она сделала ещё один глоток из фляги, вытерла рот тыльной стороной ладони и задала вопрос, который жёг горло сильнее ожогов:

— Зачем?

Шост не повернулся.

— Зачем что?

— Зачем ты это сделал? Ты мог стоять у стены и смотреть, как меня убивают. Мог просто не вмешиваться, как ты не вмешивался всю мою жизнь. У тебя это всегда получалось лучше всего — делать вид, что меня нет. Так какого чёрта ты вдруг решил мне помочь?

Шост несколько секунд помолчал, после чего ответил:

— Потому что ты моя дочь, дура.

Голос у него при этом был такой, каким зачитывают списки потерь после вылазки: ровный, пустой и начисто лишённый всего человеческого.

— Всю мою жизнь, — тихо сказала она. — Всю мою жизнь тебе было плевать. Плевать, когда я сбежала. Плевать, что три года в этой дыре без единого человека, который мог бы меня поддержать. И теперь ты снова решил примерить на себе роль заботливого отца?

— Да.

— Да? — вспыхнула девушка. — И это всё?

— А тебе что нужно? Объятия, слёзы и мольбы о прощении? Не по адресу.

Злата дёрнулась, и рёбра тут же напомнили о себе, вбив раскалённый гвоздь куда-то под левую лопатку. Она зашипела, обхватила себя руками и несколько секунд просто дышала, пережидая волну.

— Я ненавижу тебя, — произнесла она, когда боль отступила. — Ненавижу с того дня, когда…

— Заткнись.

Злата замолчала, потому что в этом «заткнись» было столько всего, что она физически почувствовала, как захлопнулась дверь, за которую её не собирались пускать.

— Я видел, что ты сделала на складе, — сказал Шост после паузы. — Видел, как ты подползла к этой ледяной девке и схватила её за ногу.

Злата промолчала.

— Ты влила в неё свой дар, чтобы она ударила сильнее, — продолжил мужчина, и голос у него стал жёстче, суше, как у человека, который разбирает чужую ошибку и злится на каждую деталь. — Увидела, что Озёрова на взводе, сообразила, что твоё усиление превратит её удар в такой, от которого Туров не оправится, и нажала на спуск. Красивый расчёт для человека, который лежит на полу с отбитыми рёбрами и у которого полторы секунды на всё про всё.

Он повернулся к ней, и в рыжих отблесках костра его лицо казалось вытесанным из того же камня, на котором он сидел.

— Только вот одна загвоздка, умница. Озёрова была в аффекте, и ты влила в девчонку, которая себя не контролирует, столько энергии, что та могла снести полсклада вместе со всеми, кто в нём находился, включая тебя. И когда ты хваталась за её ногу, ты прекрасно понимала, что она с той же вероятностью могла развернуться и размазать тебя по стене, с какой ударила в Турова.

— Понимала, — ответила Злата, глядя в чёрное небо. — Но вариантов получше у меня просто не было. Туров собирался меня убить, Морн не смог его переубедить, так что какая разница, от чего подыхать?

Шост смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах Злата увидела нечто, чему не могла подобрать названия. Не злость, не презрение, а что-то похожее на усталость человека, который слишком давно несёт ношу, которую нельзя положить.

— Идиотка, — сказал он наконец. — Талантливая, конечно, но идиотка.

— Это, видимо, семейное.

Шост дёрнул уголком рта, и на секунду Злате показалось, что она увидела нечто похожее на усмешку.

Ветер сменил направление, и оттуда, из темноты за первым порогом, потянуло сладковатой гнилью, перемешанной с чем-то металлическим, от чего волоски на руках встали дыбом, а в животе поселился холодок, не имевший никакого отношения к температуре воздуха. Злата покосилась в сторону Мёртвых земель и быстро отвела взгляд, потому что в темноте нечего было разглядывать, но от этого «нечего» почему-то делалось только хуже.

— Куда ты меня тащишь?

— За Урал. Через три порога.

— Через Мёртвые земли, — она произнесла это медленно, как будто проговаривала вслух диагноз, в который не хотела верить. — Ты собираешься протащить меня через Мёртвые земли. С трещиной в рёбрах, обожжённую, без магии, без оружия, без…

— У тебя есть я.

— О, это меняет дело, — Злата фыркнула, и фырканье тут же перешло в кашель, а кашель в стон, потому что рёбра не одобряли ни одного из этих действий.

Шост подождал, пока она откашляется, и продолжил голосом, который звучал примерно так же утешительно, как скрип лопаты по мёрзлой земле:

— За Уралом нет имперских законов. Нет Турова, нет Академии, нет ватаг. Если доберёмся, можно будет попробовать начать всё сначала. Если нет…

Он не стал договаривать, но Злата и так услышала недосказанное: если нет, то их кости останутся где-то между вторым и третьим порогом, и через год по ним будет ползать что-нибудь многоногое и очень голодное.

— Но нас ведь начнут искать?

— Не начнут. Для всех Сечи ты мертва. Склад обрушился, лава залила обломки. Я использовал особый состав, тот, что при контакте с водой даёт паровой взрыв. Туров мужик нетерпеливый, поэтому захочет побыстрее убедиться в