Как струящийся прозрачный мед, она обволакивала, манила и притягивала, лишая воли и способности мыслить. На мгновение у него перехватило дыхание от потока этих сладостных нот.

Внезапно он ощутил, будто парит в незнакомом измерении, а все вокруг – роскошные залы, изысканные декорации, важные гости – разом исчезло, перестало существовать.

Лоренцо прикрыл глаза, продолжая вслушиваться. Поначалу он даже не думал о том, кто мог быть источником столь пленительной мелодии. Слушать искусно исполненную музыку для него было редким наслаждением, – и, по крайней мере на этот раз, он не собирался от него отказываться.

Слишком часто он полагался на слова и голос, чтобы выразить чувства, стараясь обуздать эмоции, – но никогда не достигал желаемого.

Это было все равно что пытаться лепить фигуры изо льда: скользкие глыбы с неровными гранями выскальзывали из рук, их неясные очертания и близко не могли передать то, что таилось в душе. Оттого собственные сонеты казались Лоренцо жалкой пародией – кривым зеркалом, фальшивым отражением подлинных чувств, живших в его сердце.

Точно так слова не смогли бы передать очарование музыки.

Пьянящий аромат василька настиг его – нежный, до боли знакомый запах.

По щекам внезапно потекли слезы.

Он сдался, не находя объяснений происходящему. Но какое это имело значение? Что за блаженство – ничего не анализировать, не искать причин.

Звуки взмывали и падали вниз, словно качели, убаюкивающие чувства и возносящие их к неведомым высотам.

Музыка звучала сначала напористо, затем становилась мягче, почти струилась. Лоренцо ощутил ее особую чувственность: пленяющую, неудержимую.

Струны лютни перебирали так легко, что казалось, будто они звучат сами по себе.

На мгновение музыка ослабла. Наступила пауза. Затем зазвучала вновь – теперь печально, с оттенком горечи, словно пропитанная сдержанной меланхолией, которая раскрывала нечто о той, что играла. Именно в тот момент Лоренцо понял, что исполнительница – женщина.

Он растягивал мгновения, смакуя их, как сладкие капли изысканного ликера с неотразимым букетом, предвкушая радость открытия.

Затем широко распахнул глаза.

Тогда перед ним прояснилось то, что уже постигло сердце – ведь оно понимает гораздо раньше, чем взгляд успевает заметить.

Перед ним, ослепительная в своей красоте, сидела Лукреция.

Ее тонкие смуглые пальцы едва касались струн лютни, покоящейся на коленях и опирающейся на левую руку.

Она слегка склонила голову над инструментом – не ради того, чтобы следить за струнами, а потому, что, казалось, полностью растворилась в этой мелодии, как и он.

Откликаясь на звуки музыки, ее лицо то и дело вспыхивало, сливая пурпурный румянец с естественным и теплым оттенком, напоминающим корицу – символ чувственности. Черные, мечтательные глаза вспыхивали таинственным светом, готовым преломиться в темных зеркалах радужек.

Лоренцо никак не ожидал увидеть подобное – вернее, не подозревал, каким даром наделена Лукреция.

Пленительная и страстная, облаченная в пурпурный бархат – яркий, словно пламя, – она сидела в центре зала. Лоренцо был ослеплен, в то время как в глазах его матери вспыхнул гнев и страх перед дерзким вызовом, брошенным в ее собственном доме.

И все же – вопреки обещаниям и клятвам – Лоренцо не смог сдержать нахлынувших эмоций и восхищения. Зал отреагировал мгновенно: последние аккорды еще вибрировали, когда пространство взорвалось искренними и восторженными овациями.

В самом деле – этот чистый, словно хрусталь, талант вызывал одновременно восхищение и смущение: Лоренцо стоял на пороге брака, но прозвучавшая мелодия навсегда поселилась в его сердце.

В первые секунды он даже не мог аплодировать. Ему казалось, что рукоплескания осквернят услышанное. Он замер, не в силах отвести взгляд. И тогда ясно ощутил, как его душа коснулась ее души. Будто они заключили тайный союз.

Даже в эти мгновения он не ощутил потребности прервать молчание.

Лишь неотрывно смотрел на Лукрецию.

Их молчаливое согласие парило над восторженным гулом толпы.

Но внезапно ощутил – что-то разрывает эту гармонию, словно невидимая трещина на стекле, которая с каждой минутой растет, углубляется и в конце концов превращает гладь в груду осколков.

Отвел глаза – и встретился с пронизывающим взглядом Франческо де Пацци.

И тут Лоренцо осознал, насколько опрометчиво вел себя, подвергая Лукрецию риску.

«Я должен оградить ее от опасности, – поклялся себе, – даже если придется от нее отказаться».

Но в душу закралась тревога: возможно, уже слишком поздно.

Июнь 1469

7. Клариче

Солнце стояло высоко, заливая золотым светом крыши домов, фасады дворцов и церквей из светлого камня пьетра-серена. Лучи искрились на плитах мощеных улиц и площадей Флоренции, пока не разгорелись на Вратах Рая Лоренцо Гиберти и на багряном куполе Санта-Мария дель Фьоре.

Клариче въехала в город в сопровождении пятидесяти всадников, верхом – словно дева-воительница, подчеркивая свое благородное римское происхождение, но в то же время бросая вызов той, что жила здесь и о ком судачила вся Флоренция, – Лукреции Донати. Своим поступком как бы заявляла: Лоренцо она не просто примет как щедрый дар судьбы, а сумеет завоевать.

Меж статуй и табернаклей, меж архитравов и эпиграфов, струился ропот толпы. Публика, затаив дыхание, ожидала исхода женского поединка.

Джулиано, сопровождавший римлянку в пути, ехал рядом. От Санта-Мария дель Фьоре до палаццо Медичи на Виа Ларга дорогу украшали вереницы пестрых повозок, накрытые столы, знамена и штандарты с гербом Медичи: на золотом поле красные шары и заключенные в синий шар королевские лилии Франции.

Этот карнавал красок и форм являлся демонстрацией великолепия и мощи – торжественным посвящением Лоренцо, который таким образом принимал славу и наследие своего деда Козимо и отца Пьеро, уставшего от жизни и тяжело больного.

Увидев Клариче, Лоренцо не мог не отметить про себе ее благородную красоту: длинные волосы оттенка древнего золота; глубокие зеленые глаза, в которых читалось умение соблазнять – изысканное, но властное; губы – словно кораллы, распустившиеся среди морской пены. На ней было легкое платье, обнажавшее плечи, как у Дианы-охотницы.

«Мать не ошиблась с выбором», – подумал Лоренцо.

Но, несмотря на изящество стана и горделивый взор, Клариче казалась ему холодной и отстраненной. Он видел в ней пленницу одной роли – точь-в-точь как себя. В ее облике угадывалась печаль, глубокая и неизбывная. Именно эта необходимость соответствовать, «долженствовать», беспокоила Лоренцо больше всего, обостряя внутренний конфликт, что ежедневно подпитывался противостоянием разума и инстинктов, условностей и свободы.

Кортеж достиг дворцовой площади и въехал во двор. Слуги поспешили на помощь Клариче, но та с оттенком легкого пренебрежения опередила их, сошла с коня сама. Знатные гости, собравшиеся на праздник, столпились вокруг, чтобы поприветствовать ее,