Я хорошо помню такой запах. В первый раз я почувствовала его именно в сельве, когда мы с Карлосом спасали людей от сподвижников отца, когда те вознамерились найти брешь между миром магии и миром людей. И все же точных координат у них не было, а потому необходимо было хорошо потрудиться и побегать по сельве. Для того, чтобы проводить раскопки в местах силы, они привлекли доверчивых индейцев, пообещав им за работу золотые горы. На деле же все было иначе. Оплата едой и тюремные условия для работяг. Никто из них не мог добровольно покинуть место раскопок. То же самое произошло со мной и Карлосом, когда по волею судеб мы попали в лагерь в виде пленников. А потому, не дожидаясь милости от двух главарей, мы решились на побег. Заодно пришла в голову мысль и индейцев освободить. Подходя к домикам, где держали пленников, я почувствовала смердящий запах страха и отчаянья. Ни вседозволенности, ни паники, а только непреодолимое стремление как можно скорее покинуть это место. Освободив индейцев, мы с другом сбежали. Правда, для этого пришлось пострелять и убить некоторых головорезов.

— Выводи нас, — скомандовала я Мявке. А ей как будто это и было нужно. Пантера грациозно развернулась в сторону сельвы. Ее спутник последовал за ней, отставая всего лишь на полкорпуса.

— Они чувствуют страх и выведут нас на остальных, — пояснила я Денису. — Оставим хоть одного — и они вернутся. И будут более злыми и жестокими.

— Можно подумать, что мы мягкие и пушистые, — сыронизировал напарник и крепче сжал автомат. Усталость глаз выдавала его истощение, но было и что-то еще, что цепляло и заставляло внимательно приглядеться к этому мужчине. Уверенность, с которой он шел вперед за двумя дикими большими кошками и готовность слушаться меня и не спорить, подкупала.

Редкая стычка может обойтись без потерь. За всё приходится платить. И уж тем более за предательство. Рикардо предал своих друзей и заплатил. Смерти я ему не желала, но цена есть цена. Всё случилось быстро. Старый индеец, влекомый голосом совести, решил отбить лодку у головорезов. Он даже взял нескольких добровольцев, которым удалось незамеченными выбраться из деревни. Но что может горстка безоружных, мирных индейцев перед профессиональными наемниками?

Мы с Денисом появились как раз в тот момент, когда на одного из головорезов Малыча-младшего напали индейцы. Только они не заметили второго бандита, который уже через мгновение с остервенением жал на курок автомата. Крики, всплеск воды, топанье ног в ботинках, — вот, что последовало дальше. Одним из тех, в кого попали пули, и оказался старик Рикардо. Он умер быстро. Кровь пузырилась на его сморщенных губах, когда он шептал мне последнее «прости».

А в это время Мявка со второй пантерой быстро и слаженно разобрались с головорезами. Вскоре и сражаться было уже не с кем.

— Он пытался помочь. — Денис пытался утешить меня, но я так устала от беготни и крови, что уже совершенно ничего не чувствовала.

— Сельва предательства не прощает. Он сам этому учил, — закрывая потухшие глаза старика, тихо ответила я.

— А ты? Ты прощаешь?

— Предательство?

— Да, — что-то неуловимое и притягательное промелькнуло в глазах мага.

— Поступок Рикардо понять можно. Он пытался спасти свою деревню и близких ему людей. Понять, но не доверять. И дело не в том, что, кто предал один раз, может сделать это снова. А в том, что нить, которая связывала тебя с этим человеком, рвется. Ты живешь, видишь его, но эмоции, что наполняли раньше душу, уже отсутствуют. Глаза не зажигаются внутренним светом, нет предвкушения от встречи. Нет внутренней радости, которая была когда-то.

— И это навсегда?

— Нет ничего вечного, — не удержалась я от усмешки. — Как только ты это поймешь, большой мальчик, жить станет легче. Намного легче.

Молодые индейцы наскоро смастерили носилки и уложили туда бездыханное тело Рикардо. А после бодрым шагом направились обратно в деревню. Мы тоже решили не отставать.

— А Бездна? — уже в спину бросил Денис.

Занятный он все же. То как нерушимая скала, за которой можно спрятаться и переждать непогоду. То огненный и неумолимый, как вулкан. То любопытный, с горящими глазами и мальчишеской улыбкой. Такой странный, но комфортный. Я начинаю к нему привыкать? Иногда уже приходится мысленно себя одергивать, чтобы не поддаться его обаянию и харизме.

'Он — безопасник. И пусть он не стоял за спиной Терезы или агента Бабичковкура, но он один из агентов. И его цель — следить за мной. Это нельзя забывать. Нельзя видеть в нем личность. Пусть бы и дальше Денис оставался фиктивным мужем.

Но кого я обманываю? Себя. Мне нравится, когда рядом есть скала, на которую можно опереться. Лишь бы он этого не знал'

[1] Привет, малышка. (Исп.)

[2] Это дьявол. Боже мой. Спаси меня. (Исп)

[3] Скинь лестницу. И он не заберет тебя. (Исп)

Глава 30

Изменения

«Я слышал, что сельва полна чудес, но не ожидал. Не думал. Не предполагал»

Денис готов был улыбаться, подобно Чеширскому коту, от одного простого жеста: Риджина во сне сжала крепче ладонь. Она будто проверяла на месте ли его левая рука.

«Будто она может куда-то испариться, когда на левом плече спит она»

Маг чуть склонил голову влево и вдохнул запах, исходящий от девушки: сельва, свежесть, орхидея, бегущие ручьи и корни, прячущиеся в водах Великой реки. Стоило только Денису прикрыть глаза, как яркие пятна заплясали перед глазами, будто крылья мелких тропических птиц. Тепло наполняло все клеточки его тела, ласково окутывало живительной силой мышцы, успокаивало нервы.

«Она — моя. Риджина только моя. И ничья больше»

Неизведанное ранее чувство того, что у него есть она, кружило голову. Никогда прежде агент Холковский не испытывал такого кайфа от обладания кем-то. А то, что теперь они с Риджиной связаны не только по законам мира магии и людей, но самой жизнью, будоражило кровь, отзывалось взрывом оголенных нервов в каждой клеточке тела.

Когда-то давно, после окончания магической школы, он получил от Коллегии небольшую двухкомнатную квартирку с маленькой кухней в тихом районе столицы. Тогда это казалось чем-то нереальным, фееричным. Ведь, наконец, у него было что-то свое значимое, что принадлежало только ему одному. Не интернату, не магической школе, а только ему. Чувство ликования невозможно было описать словами. Можно было ходить