ли я кому-нибудь о предстоящей высадке? Вы меня за дурака принимаете? Конечно, нет, абсолютно и безоговорочно – нет!

– Всего лишь формальность, – извинился Этцвейн. – Но для того, чтобы полностью прояснить ситуацию, задам еще один вопрос: не существовало ли каких-нибудь неизвестных мне договоренностей между вами и ведомством закупки и доставки материалов?

Бризе не спешил с ответом, тщательно выбирая слова:

– Ни в одном из разговоров я не обмолвился о высадке.

Этцвейн чутко воспринимал малейшие оттенки интонаций:

– Понятно. Что именно вы обсуждали с Шаррахом?

– Повседневные дела. Заведующий хотел, чтобы я отправил суда в Освий – по случайности именно в тот день, когда планировалась засада. Я отказал ему, в шутку предложив доставить что-нибудь не из Освия, а из Маурмунда. – Бризе прокашлялся. – Возможно, в каком-то смысле мой намек можно назвать утечкой информации – если бы я не говорил непосредственно с заведующим закупкой материалов.

– Совершенно верно, – кивнул Этцвейн. – Пожалуйста, впредь не позволяйте себе легкомысленных намеков.

На следующий день Финнерак подошел к Этцвейну:

– Как насчет Бризе?

Этцвейн заранее подготовил ответ. Уклоняться или притворяться было не в его характере и только повредило бы делу.

– Бризе заверяет, что не разглашал тайну. Тем не менее он в шутку предложил Ауну Шарраху доставить грузы на судах, уже стоящих на причале в Маурмунде.

Финнерак громко хмыкнул:

– Вот как! Теперь все ясно!

– К сожалению, сомнений почти не остается. Нужно подумать, что делать дальше.

Финнерак удивленно поднял светлые брови:

– О чем тут думать? Что вас останавливает?

– Серьезные препятствия. Допуская, что Аун Шаррах, подобно Саджарано, сочувствует рогушкоям, мы должны спросить себя: почему? Саджарано и Аун Шаррах родились и выросли в Шанте. Что отличает их от остальных? Стремление к власти? Алчность? В случае Саджарано это невозможно – он располагал абсолютной властью и всеми богатствами страны. Может быть, паласедрийцы приучили его к неизвестному в Шанте наркотику, а потом шантажировали, предоставляя зелье в обмен на услуги? Может быть, им известен какой-то метод телепатического гипноза? Необходимо докопаться до истины прежде, чем нас с вами тоже подвергнут влиянию таинственных чар. В конце концов, мы такие же люди, как Шаррах и бывший Аноме.

Рот Финнерака скривился в раздраженной усмешке:

– Сходные подозрения часто приходят мне в голову, особенно когда вы необъяснимым образом потворствуете нашим врагам.

– Я никому не потворствую, будьте уверены, – заявил Этцвейн. – Но в данном случае нельзя действовать напролом.

– А кто будет нести ответственность? – возмутился Финнерак. – По вине Ауна Шарраха могли погибнуть двенадцать сотен добровольцев! Он не будет наказан только потому, что вас одолевает любопытство?

– Его вина не доказана. Убить Шарраха в припадке ярости или на основании одних подозрений значит потерять последнюю возможность выяснить его побуждения!

– А о добровольцах кто позаботится? – бушевал Финнерак. – Они должны рисковать жизнью, пока в правительстве сидит паласедрийский шпион? Я за них отвечаю. Я обязан их защитить.

– Финнерак, вы отвечаете не перед Бравой Вольницей, а перед главным руководителем Шанта – то есть передо мной! Не судите опрометчиво, не позволяйте эмоциям затмевать рассудок! Объяснимся начистоту. Если вы считаете, что не можете терпеливо способствовать выполнению долгосрочных планов, вам лучше отстраниться от руководства и посвятить себя другому делу. – Не отступая под огнем пылающих голубых глаз Финнерака, Этцвейн продолжал: – Я могу ошибаться. В том, что касается Ауна Шарраха, согласен – скорее всего, он виновен. Совершенно необходимо, однако, выяснить, какими мотивами он руководствуется.

Финнерак сказал:

– Истина не дороже одной человеческой жизни.

– Откуда вы знаете? – быстро отозвался Этцвейн. – Побуждения Шарраха неизвестны. Как вы можете оценить, сколько человеческих жизней будет спасено, если тайное станет явным?

– Пустые рассуждения! У меня нет времени, – отмахнулся Финнерак. – Очередь желающих вступить в Бравую Вольницу и сбросить ошейник растет с каждым днем.

Этцвейн ждал этих слов – такой шанс упускать нельзя было:

– Согласен, вы перегружены работой. Я назначу кого-нибудь директором Разведывательного управления и подберу вам помощника. Вдвоем будет легче управляться с Вольницей.

Финнерак оскалил зубы:

– Я не нуждаюсь в помощи! И разведка, и добровольцы – мои ведомства!

Этцвейн проигнорировал протест:

– Тем временем я буду внимательно наблюдать за Шаррахом – ему не удастся нанести нам ни малейшего вреда.

Финнерак ушел. Этцвейн сидел и думал. Последние события можно было только приветствовать. Миаламбер и Дайстар, каждый по-своему, сумели сплотить кантоны Шанта и создать какое-то подобие единой нации. Теперь упрямство и страстность Финнерака, некогда полезные, превратились в насущную проблему – Финнерака невозможно было контролировать, на него нельзя было даже повлиять…

Из груди Этцвейна невольно вырвался короткий сардонический смешок. Когда, одинокий и испуганный, он с тоской искал преданного, надежного помощника, его внутреннему взору представилось широкое дружелюбное лицо парня с соломенными волосами, стоявшего на платформе Ангвинской развязки. Финнерак, освобожденный Этцвейном в лагере № 3, совершенно не соответствовал целям Этцвейна – неуживчивый, непримиримый, неумолимый, неподатливый, беспардонный, своевольный, мстительный, предубежденный, скрытный, мнительный, угрюмый, разочарованный, пессимистичный, неспособный не только к преданности, но и к простому сотрудничеству… даже, возможно, недостойный доверия. Нельзя было отрицать, что Финнерак блестяще организовал Разведывательное управление и Бравую Вольницу – но все это теперь не имело значения.

Изначальные страхи Этцвейна рассеялись. Его собственная судьба уже не имела значения – сопротивление рогушкоям нарастало само собой, как снежный ком, как горный обвал. Новый Шант стал необратимой реальностью. Через двадцать лет, каковы бы ни были последствия освобождения, ошейники можно будет увидеть только в музеях, а характер и вся структура власти Аноме полностью изменятся. Кто станет новым Аноме? Октагон Миаламбер? Дайстар? Сан-Сейн?

Этцвейн встал, подошел к окну, взглянул вниз на площадь Корпорации. Сумерки обволакивали город. Нужно было решить, что делать с Ауном Шаррахом – сегодня же.

Этцвейн вышел из кабинета, спустился по лестнице и вышел из Палаты правосудия. Гарвийцы уже знали о знаменитой победе под Маурмундом – пока Этцвейн переходил площадь, до его ушей доносились обрывки возбужденных разговоров. Но мрачное предсказание Финнерака отравляло его внутреннее ликование – что, если Финнерак прав? Что, если худшее еще впереди?

Этцвейн поднялся к номерам в отеле «Розеале гриндиана», где намеревался принять ванну, пообедать, просмотреть отчеты кантональных разведывательных служб, а потом немного поволочиться – может быть – за Дашаной Цандалес. Он открыл дверь. В гостиной было сумрачно, почти темно. Странно! Кто погасил свет? Этцвейн прикоснулся к панели, возбуждавшей свечение шаров. Свет не зажегся. У Этцвейна кружилась голова. Ничем не пахло, но во рту ощущался непривычный едкий привкус. Шатаясь, Этцвейн добрался до дивана, чтобы прилечь, но сразу испуганно встал и направился к двери. Ноги отказывались слушаться, в глазах чернело. Этцвейн старался найти дверь на ощупь, уже дотянулся до засова… Кто-то взял его за руку и повел, поддерживая сзади за плечи, в глубину гостиной.

«Что-то не так, что-то неправильно», – думал Этцвейн. Он чувствовал одновременно тяжесть и пустоту, слабость и напряжение,