бдительность, — сказал он. — Так что если где-нибудь ещё подобное проявится, сообщайте незамедлительно. Мы, так сказать, в долгу не останемся.

— Замазали, — ответил я. — Контакты у меня есть.

Майор ещё раз поблагодарил меня, уже скорее по инерции, и направился к командиру ОМОНа. Дальше начиналась уже их внутренняя кухня — отчёты, формулировки, протоколы.

Почти сразу после этого на площадке появились другие полицейские машины. Следом подъехал большой автозак, и задержанных начали по одному поднимать с земли и грузить внутрь. Теперь для этих уродов точно ничего хорошего не светило.

Но, увы, эти товарищи оказались попросту недоговороспособными. Все попытки решить вопрос словами окончательно потеряли смысл. Вот происходящее и перешло в ту фазу, где уже никто ни с кем ничего не обсуждает.

Почти сразу на место подъехала скорая. Аркаша, хоть и уверял всех вокруг, что медицинская помощь ему не нужна, всё-таки подошёл к врачам. Те усадили его, начали осматривать и обрабатывать рану, полученную во время перестрелки. Судя по их спокойствию и уверенным движениям, ничего критического они там не увидели. Однако порядок есть порядок…

Я же в этот момент направился прямиком к Али. Он всё ещё лежал лицом в землю и тяжело дышал. Вся его прежняя уверенность окончательно исчезла, и теперь передо мной был просто человек, которого вернули к реальности самым прямым способом.

Я присел рядом с ним на корточки.

— Ну как у тебя дела? — невозмутимо спросил я.

Али молчал. Даже головы не повернул.

— Ты, если вдруг адвокат тебя отмажет или ещё что, — продолжил я тем же ровным тоном, — про нашу договорённость не забывай. И про то мужское слово, которое ты мне дал, тоже не забывай.

Али снова ничего не ответил, явно решив, что молчание сейчас — самая безопасная стратегия. Ну, хозяин — барин.

Я прекрасно понимал, что с хорошим адвокатом у него был вполне реальный шанс избежать серьёзной ответственности. Формально он не держал оружия, не стрелял, не бил ножом и не замахивался монтировкой. Юридически у него оставались «чистые руки», если очень постараться.

И, как ни странно, мне это даже было на руку. Было бы куда удобнее, если бы этот урод не получил реального срока и остался на свободе. Вместе с долгом, который никуда не делся.

— В общем, дружок, я на связи, — сказал я, поднимаясь. — Мой номер ты знаешь.

Я коротко похлопал его по плечу, и добавил напоследок:

— Помни, что долг платежом красен… А ещё, Али, я тебе одну важную вещь забыл сказать. На самом деле очень важную. Ты меня сейчас слушаешь? Я бы на твоём месте рекомендовал послушать меня очень и очень внимательно.

Али дёрнулся, стиснул зубы и шумно выдохнул.

— Да… я тебя слушаю, говори, Владимир, — с трудом выдавил Али.

Его тут же перекосило от боли. Боль, которую он испытывал, искажала лицо, ломала привычную мимику и стирала остатки прежней уверенности.

Я не торопился, давая ему время осознать, что сейчас речь пойдёт не о пустых словах.

— Я предупреждаю тебя, — наконец, продолжил я, — от своего так называемого «племянника», Али, я тебе искренне рекомендую держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Я видел, что Али слушает.

— Иначе ничем хорошим для тебя это не закончится, — добавил я сухо. — Всё то, что произошло с тобой сегодня, покажется тебе просто цветочками, если ты попробуешь ещё раз пудрить мозги пацану и использовать его так, как тебе удобно.

Я чуть наклонился ближе, чтобы мужик не мог сделать вид, будто не расслышал.

— Ты меня понял, Али?

Он помолчал секунду, словно прикидывал, стоит ли вообще отвечать, но выбора у него не было.

— Я тебя понял… — нехотя, сквозь зубы, проскрежетал он.

Мне было очевидно, что терять паренька он не хотел. Слишком удобно было иметь под рукой того, кто выполняет за тебя всю грязную работу, к которой сам ты давно не хочешь прикасаться. Али нашёл для этого подходящего идиота в лице Борзого и отпускать такой инструмент добровольно явно не собирался.

— Вот и хорошо, — сказал я.

На этом разговор был закончен.

Дальше всё зависело уже не от слов, а от того, насколько Али умеет делать выводы.

Омоновцы продолжали методично грузить уродов в автозак. На рожах «разбойников» было ясное, болезненное понимание того, насколько глубоко и безвозвратно они встряли.

Встряли по самые гланды, если называть вещи своими именами. Особенно это читалось в лицах тех, у кого «хватило ума» притащить с собой настоящие боевые пистолеты. Эти ребята понимали лучше остальных, что именно они себе подписали. Сроки за такое светили вполне реальные и совсем не символические. Тут уже никакой адвокат, каким бы дорогим и ушлым он ни был, теперь не смог бы им помочь. Здесь всё было слишком очевидно и слишком зафиксировано.

Пусть теперь отчётливо знают, что вся та «безнаказанность», на которую они так привыкли рассчитывать, — не более чем миф. Миф удобный, приятный, но в конечном итоге развенчанный самым жёстким и наглядным способом. И пусть запомнят ещё одну простую вещь: в этой стране всё ещё есть люди, которые не позволят подобным выкрутасам происходить на своей земле.

Ни своим. Ни тем более «гостям», приехавшим из других стран и почему-то решившим, что здесь им всё можно.

Наконец очередь дойти до автозака дошла и до Али. Его тоже повели, крепко держа под руки. Он шёл медленно, тяжело, ноги буквально отказывались его слушаться. Совершенно разбитый — именно так он сейчас выглядел. Мужчина, который умудрился всего за один час потерять всё, что у него было: уверенность, влияние и ощущение собственной неприкасаемости.

Финал для него оказался быстрым и окончательным.

— Так, мужики… меня тут, походу, не отпускают, — сказал Аркаша с кривой усмешкой. — Так что, видимо, придётся ехать в больничку и уже там проходить все соответствующие процедуры.

По его интонации было ясно, что перспектива эта моего бывшего ученика совершенно не радовала. Аркаша вообще не из тех, кто любит больницы и врачей, но в данном случае вариантов не оставалось. Всё-таки огнестрел — даже если пуля прошла по касательной, это не тот случай, когда стоит геройствовать.

— Давай, брат, — сказал я, обнимая его. — Здоровья тебе и спасибо большое, что помог.

Я при этом невольно отметил, что, как бы Аркаша ни старался держаться бодро и не показывать вида, выглядел он откровенно неважно. Лицо осунулось,