Печатный пряник перекочевал в мохнатую лапку Эдика. Эдик уставился на произведение кулинарного искусства, не зная, что с ним делать.

— Да ты отведай, не бойся! — ласково посоветовал Илья. Кумарин вздохнул, расправил усы, чтоб не мешали, сунул пряник в рот и сомкнул челюсти. Послышался хруст. Кумарин вытаращил глаза, вынул пряник и внимательно осмотрел его. Из пряника торчали четыре длинных кумарских зуба.

— Вай! — прошептал Эдик, ощупывая пальцем оставшиеся обломки. — Бахыт компот?

— Кергуду! — сурово поправил его Илья. — Это тебе на память о встрече. Чтоб не забывал, значит. А насчет зубов не расстраивайся. Найдешь Петровича, он тебе стальные вставит. Вот тебе золотой!

— С этими словами Илья сунул Эдику большой багдадский динар и повернулся к Блудославу:

— А ты что замер, али не знаешь, что по государевым делам едем? А ну, открывай ворота!

— А вот фигушки! — прохрипел Блудослав, пытаясь привести в движение онемевшие от страха ноги. — А может, вы вороги окаянные? Может, оборотни лихие? Где подорожная грамота? Муромцу стало обидно:

— Не веришь, значит. Пацаны, он нам не верит!

— Может, сыграем? — Добрыня вылез из кареты, разминая могучие плечи. Вслед за ним показались Яромир и Алеша Попович.

— Значит, грамоту тебе? — продолжал наседать на командира стрельцов Илья Муромец. — Вот тебе грамота! — он поднес к носу Блудослава огромный кукиш. — Такой видел?

— Нет! — честно признался Блудослав.

— Ну, так и не смотри, а то сна лишишься, — Илья легонько развернул Блудослава вокруг своей оси. — Присядь-ка, а то, боюсь, плохо будет.

— Грамоту! — прохрипел Блудослав, но тем не менее послушно раскорячился. — Я буду жаловаться Коще…

— Шмяк! — это сапог Ильи поддел командира стрельцов под седалище и перекинул его Яромиру. Яромир принял передачу головой, посылая Блудослава Алеше Поповичу и Добрыне. Два богатырских сапога взлетели одновременно, принимая пас и отправляя Блудослава в сторону ворот. Со скоростью пушечного ядра командир стрельцов ударился в воротные створки, распахнул их и улетел в темноту. В следующую секунду послышался мокрый шлепок, кто-то завизжал тонким старушечьим голосом, кто-то сочно выматерился, и все стихло.

— Через пару минут Блудослав вернулся. Он шел, осторожно передвигая ногами и обеими руками держась за мягкое место.

— Ироды! — произнес он с невыразимым упреком. — Из-за вас какую-то бабку пришиб!

— Ну что, нужна грамота? — сурово спросил Илья.

— Все равно нужна! — набычился Блудослав.

— Наш человек! — оттаял Илья. — Ну, так вот тебе грамота, читай! — он сунул под нос Блудославу «Кромешную подорожную». Тот зашевелил губами, с трудом постигая написанное.

— Порядок! — наконец шепнул он и лег пластом.

— А я что говорил? — Илья Муромец пожал плечами. — Поехали, братцы! А ты, Пахом, это… смотри, там какая-то бабка лежит. Не задави ее дополнительно! Старушку и так, видать, прибили!

6.

Дормидонт, Великий князь Лодимерский, лежал на лавке, скрестив на груди пухлые ручки и задрав кверху пшеничную бороду. Короткое пламя свечи бросало на Дормидонта дрожащий трагический свет. На полу лежала здоровенная книжища в кожаном переплете. Толстые страницы дыбились и распирали книжку изнутри, словно населяющие ее герои хотели вырваться на свободу. В тереме было тихо, только издалека, с верхнего яруса доносились неразборчивое девичье бормотание и чей-то восторженный бас: «Это чей такой животик? А ножка чья? А это что у нас такое, черненькое…»

За дверью послышались вкрадчивые, подхалимские шаги, и через минуту в горницу заглянула завитая голова с круглыми глупыми глазами и по-лакейски загнутыми вверх усиками. Голова сладостно улыбнулась и паточным голосом произнесла:

— А не желает ли ваше величество отведать рахат-лукумчика? А шакир-чурекчиков не хочет ли откушать? Есть бухалово из Бухарин — по-ихнему шербет!

С минуту голова вслушивалась и вглядывалась в полутьму. Обычно в ответ раздавалось: «Давай, Ульрих, тащи, да побольше!» Реже: «Уйди, сволочь, не видишь, мы с царицей заняты!» И совсем уж редко звучало загадочное: «Ты есть хто? Тварь дрожащая или право имеющий? Альзо шпрах Заратуштра!»

Каждый раз, услышав такое, лакей Ульрих на цыпочках уходил к себе в каморку, съедал от волнения весь рахат-лукум и предавался размышлениям о свойствах человеческой души.

Но сейчас ответа не последовало. Ульрих сделал шаг вперед и ахнул. Вот он, царь-надежа! Лежит, аки младенец, ручки на груди, головка задрана, и бороденка так жалобно торчит! Ульрих облился холодным потом и попятился. Захлопнул дверь, привалился к ней спиной и только тогда взвыл с паскудным надрывом, перемежая всхлипывания жеванием рахат-лукума:

— Помер царь-батюшка! Скончалси!

— Что ты мелешь, дура-лошадь?! — из темной ниши выдвинулся стрелец, дыхнул на нежного Ульриха луковым перегаром. — Спит небось государь!

— А ты сам погляди! — зашептал Ульрих. — Лежит как полено, и книжка на полу. До смерти зачитался, соколик!

Услышав такие слова, стрелец переложил бердыш в левую руку, а правой заехал Ульриху прямо в зубы:

— А вот тебе за государя, вша позорная!

Отняв у лакея рахат-лукум, стрелец заглянул в горницу. Затем осторожно прикрыл за собой дверь, вдумчиво доел восточное лакомство и бросился к Кощею.

Великий канцлер сидел за фамильным столом из черного дерева и с интересом рассматривал стоящего перед ним человека. Человек был темноволос, ростом сугубо невелик, но, видать, силен и глаза имел бойкие, словно он не книгочей-многознатец, а трактирный драчун. Человек был гладко выбрит, одет в ладное немецкое платье и башмаки имел совершенно необыкновенные: с огромными золотыми пряжками.

— Так ты и есть знаменитый Петрович? — произнес Кощей и кисло улыбнулся, словно невзначай покосившись на стоящего в сторонке лакея. Причина кислой улыбки была многосложной, не последнюю роль играло и то, что великий канцлер никому не доверял, всех и вся подозревая в предательстве. Личный лакей давно вызывал у него тихую ненависть, но лучше иметь одного старого наушника, чем двух новых.

— Между тем алхимик Петрович спокойно вынес игру в гляделки, которую устроил ему великий канцлер.

— Совершенно верно, ваше высокопревосходительство! — тонко улыбнулся ученый, словно подыгрывая канцлеру в какой-то только им двоим понятной игре. Лакей, стоящий в сторонке, забеспокоился, задвигал ушами, но на лице изобразил полное равнодушие и даже как бы отвернулся.

— Я наслышан о тебе! — Кощей сплел пальцы и кивком указал на кресло. — Присаживайся. Садиться не предлагаю… пока.

— Петрович улыбнулся, словно