— И чой-то ты такой серьезный, Жоржик? — Двуреченский, наоборот, пребывал в приподнятом настроении. — Живем один раз!

Георгий бросил на подельника вопросительный взгляд. И когда смысл сказанного дошел до обоих, оба рассмеялись.

— Получается, не один, ладно, — Двуреченский пошел на попятную. — Считай это моим подарком за некоторые неудобства, через которые тебе пришлось пройти. Из моей доли!

— А вот это дело хорошее, — согласился Георгий.

— А я и не знал, что ты такой меркантильный!

Заселившись в два почти идентичных и великолепных номера с видом на Центральный парк, у Двуреченского только немного побольше, подельники не смогли позволить себе расслабиться, хотя все к тому и располагало. А вместо этого отправились обозревать окрестности.

Небоскребы уже стали частью городского пейзажа. Может, и не такие высокие, как впоследствии, но Нью-Йорк заметно контрастировал с тогдашней широкой и низкой Москвой. Были здесь и полунебоскребы — здания высотой до двадцати этажей. А также бедные миллионеры, которые не дотягивали до уровня тогдашнего самого богатого человека в мире Джона Рокфеллера и еще дюжины магнатов. Повсюду продавались горячие собаки, то есть хот-доги. А простые американцы совмещали обед с походом в аптеку за лекарствами — в так называемых драгсторах можно было купить и то и другое. Были здесь и свои 10-центовые магазины, напоминающие наши «Фикс Прайсы» и «Все по…». И весь город утопал в рекламе, пусть знаменитых неоновых вывесок и не изобрели еще.

А вот такси представлялись пока что роскошью, а не средством передвижения. Цена в 50 центов за милю позволяла заказывать их только состоятельным клиентам. Впрочем, Ратманов с Двуреченским принадлежали сейчас как раз к таким, а потому преспокойно меняли желтую машину на зеленую, а потом зеленую на красную — в 1913 году нью-йоркское такси еще не имело единой цветовой гаммы.

Обо всем этом позже напишут Ильф и Петров в своей «Одноэтажной Америке»[147], а также Борис Пильняк в «Американском романе»[148]. Наряду с мемуарами Кошко и воспоминаниями о Москве Гиляровского это были настольные книги опера Бурлака. Потому, идя по той или иной стрит и сворачивая на очередную авеню, Жоржик заново переживал уже знакомые впечатления юности. Вот здесь — прямо как у Пильняка. А здесь — Ильф с Петровым не подкачали. Это было потрясающе, будто попадаешь в книгу и сам становишься ее героем! На какое-то время что Ратманов, что Двуреченский забыли о Геращенкове, Монахове, ностальгии и прочих житейских неурядицах. В гостиницу возвращались в абсолютном восторге.

— Но ты так и не дорассказал мне про попаданцев, — Ратманов снова включил заезженную пластинку.

— Завтра, все завтра, утро вечера мудренее, — в ответ вновь пообещал манипулятор.

Однако Георгий стал уже опытным путешественником во времени. Ему надоело бесконечное кормление завтраками. А еще он пообещал себе кое-что. Поэтому сейчас Жора не ушел к себе, а… застегнул на запястье подельника наручник, или «ручные связки», как тогда говорили, и потом другое кольцо — на своей руке.

— Жоржик, ты с дуба рухнул?!

— Никак нет, Викентий Саввич! Просто дал себе зарок пристегнуть тебя наручниками к чему-нибудь тяжелому, чтобы мотивировать, наконец, рассказать мне все — все без остатка!

— Откуда у тебя наручники?

— Эхо войны. Шучу. Наследие вольнонаемного агента сыскной полиции второго разряда. Но не суть. А суть в том, что мы — банда, и если не хочешь провести эту ночь вместе со мной, то ответишь за все!

Двуреченский думал обидеться. Но, видимо, настолько хотел спать, что отдался на милость победителя и даже припомнил один дурацкий анекдот:

— В Америке поступил в продажу набор «Юный полицейский». В него входят пистолет, полицейский значок, наручники и труп напарника, чтобы мстить за него…

— Смешно, — невесело заметил Ратманов. — Но мы отвлеклись.

Для начала Жоржик спросил о том, как налажена связь между агентами службы в прошлом и их кураторами в будущем. Ответ Двуреченского огорошил:

— Никак не налажена. Как ты себе это представляешь? Почта, мессенджеры или телефонные звонки с разницей больше чем в век? Ни один абонент столько не провисит на проводе. Есть, конечно, израильские ноу-хау, позволяющие связываться в форс-мажорной ситуации. Но это на самый крайний случай, потом объяснительные писать замучаешься! Поэтому стараемся обходиться дедовскими методами, собирая в прошлом электрочайник из обычного тульского самовара или изобретая диктофон на войлочной ленте.

Выходило, что единственным гарантированным способом связи оставалось… переселение душ. И когда очередной инспектор из будущего отправлялся в прошлое, он и снабжал проживавших в чужих телах коллег свежими вводными. Но отсюда и ропот тех, кто застрял в командировке на несколько лет, долго не получал из «центра» инструкций, был предоставлен сам себе и в лучшем случае становился частью спящей ячейки, а в худшем — пускался во все тяжкие.

— Погоди, а как же мои «сеансы связи» с кураторами во сне? — напомнил Георгий.

— Что, опять? — Двуреченский придал своему лицу максимально сердобольное выражение. — Сочувствую, брат.

Однако сочувствие Жоре нужно было меньше всего, он хотел разобраться! Они уже не раз поднимали эту тему. И неизменно Викентий Саввич либо отшучивался, либо говорил, что кошмары — обычное дело, даже и у него иногда бывают. А если кто-то из будущего спит и видит, как бы сделать Ратманову лишнюю инъекцию Геращенкова, к этому-де стоит отнестись философски. Захотят — вколют, и ничего не попишешь, а может, и вовсе все это Георгию только снится…

В этот момент Жоржик вспомнил свой сон про бордель и Двуреченского, выходящего от его любимой женщины.

— Ты спал с Ритой? — огорошил он подельника.

— Господи боже!

— Мне приснилось, что ты провел с ней ночь. И я, как ты понимаешь, хотел бы знать наверняка, было или не было. Чтобы потом уже сделать и какие-то более общие выводы про «вещесть» моих снов.

— Ратманов, да ни с кем я не спал! — заверил уязвленный Викентий Саввич. А бросив взгляд на их близкое соседство и скованные наручниками руки, даже немного отсел от Георгия. — Не сплю и спать не собираюсь!

— А как же твоя женщина в прошлом?

— Осталась в прошлом! И хватит об этом. Это мое личное дело, никого не касающееся! Не суйте свой сопливый нос куда не просят, господин Ратманов.

Но если без эмоций, выходило, что во сне классический ландаутист не столько видит будущее или общается со своими кураторами оттуда, сколько пребывает в особом липком состоянии сознания, одной ногой здесь, а другой немножечко там. Поэтому и может реагировать на происходящее со своим прежним телом, воздействие на него высоких температур, введение растворов и так далее. Что касается именно