века отправится на слом в Англию. Так что никаких поводов для волнений, Ратманов. Как говорится, учите матчасть, товарищ! Ну или хотя бы знайте историю…

Правда, сразу после Двуреченского стошнило.

«Вот тебе и железный Викентий Саввич», — подумал второй попаданец.

Однако большую часть времени Двуреченский проводил в каюте у нового друга и ночевал там же. Днем они раскачивались в шезлонгах на палубе «Царя», обсуждали политику, будущий сухой закон и великую депрессию. А по вечерам посещали шотландские, ирландские и американские танцы. Георгий был уверен, что его бывший подельник нашел себе нового, и внутренне даже радовался этому. Так Викентию Саввичу будет еще легче избавиться, наконец, от Бурлака-Ратманова!

Но за день до появления призывных огней Нью-Йорка, когда Жоржик уже почти оклемался и Двуреченский почувствовал, что находиться в одной каюте с ним не так опасно, Викентий Саввич пришел один и неожиданно признался:

— Фу… Слава тебе господи, Ратманов! Я уж думал, дуба дашь прямо здесь. А мне потом расхлебывай. Уже даже справки у одессита навел, как поступают с покойниками в море.

— А одессит откуда знает? — вяло перебил Георгий.

— Ты про одесскую мафию[140] никогда не слышал? Говорят, похлеще козы ностры[141]! А если серьезно, — и Викентий Саввич придвинулся поближе. — Он у меня уже вот где сидит! Я ему объясняю, что в двадцать девятом году почти всех америкосов постигнет крах, они лишатся всего[142], конечно, если заранее не побеспокоятся о своих накоплениях. А он мне не верит — представляешь? Или говорю про сухой закон, мол, сейчас он только в некоторых штатах, но лет через семь так называемый prohibition введут повсеместно[143] — не верит!

С теплотой вспоминаю наши с тобой посиделки, Ратманов… — добавил он ностальгически. — Ты как-то лучше меня всегда понимал, почти с полуслова! Что ж такое, были же люди как люди, и вдруг почти все стали.

Викентий Саввич еще долго ругался. А Ратманов не мог взять в толк — ему сделали комплимент или, наоборот, Двуреченский имел в виду, что Георгий — наивный дурачок, редкостный балбес и вообще лошара?

Но впереди уже призывно мерцали огни Большого яблока[144]. И Жора решил для себя — пожалуй, он не будет жалеть, что Викентий Саввич взял его в эту поездку.

Глава 10. Америка

1

— Здравствуйте, Юрии Владимирович! Давайте сразу представлюсь — Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель подотдела «Б» отдела сто четырнадцать Первого Главного управления Федеральной службы безопасности. А по совместительству и один из основных кураторов операции по вашему возвращению домой.

Спецслужбист не по-военному протянул экс-попаданцу руку, и тому пришлось сделать до пары десятков шагов навстречу, чтобы ее пожать.

— Скажите, а что случилось с Двуреченским? — спросил Жора в ходе беседы, временами напоминающей допрос.

— Это вы нам скажите! — парировал Геращенков.

— Я не знаю.

— Эх! Все банально, вполне банально. Знаю я, куда он убежал! Все они бегут в Америку! Как будто там медом намазано… Мы сообщим нашим коллегам из аналогичной службы при ФБР, и они отыщут дезертира.

Ратманову вдруг припомнилась «давняя» сцена — из 2023-го. Но тут же ему пришло в голову, что в 1913-м ФБР еще даже не существовало[145], во всяком случае, это не была столь могущественная организация. А пока гораздо большей властью обладали инспектора таможни, расположенной на крохотном островке Эллис[146] в бухте Нью-Йорка. В разное время его называли островом Чаек и даже Висельным — в течение ряда лет здесь вешали опасных преступников. Пока он не превратился в главные ворота Америки для мигрантов со всего света. И обрел свое нынешнее неофициальное название — остров Слез… Но обо всем по порядку.

Оставив за кормой океан, переполненный людьми «Царь» вошел в устье реки Гудзон и направился прямиком к Манхэттену, уже тогда поражавшему воображение своими футуристическими видами. Высотное строительство развернулось в Нью-Йорке еще в конце XIX века, а аккурат в 1913-м здесь вырос, к примеру, один из символов страны тех лет, 57-этажный Вулворт-билдинг.

Слева по борту проплыла статуя Свободы, установленная на острове с тем же названием. Пассажиры парохода смотрели по сторонам во все глаза и уже предвкушали начало новой жизни. Даже у таких бывалых людей, как Ратманов или Двуреченский, сердце забилось учащенно, в горле пересохло, а в глаза будто что-то попало.

Но ошибкой было бы не посмотреть и направо — на небольшой Эллис-Айленд, на котором высилось внушительных размеров здание из красного кирпича. Потому что едва океанский борт причаливал к Манхэттену, как людей грузили на паромы поменьше и свозили именно сюда.

Первым делом на борт поднимались миграционные инспектора и доктора. Словно стражи врат в рай — для многих Америка ассоциировалась именно с этим местом, — они придирчиво рассматривали понаехавших и отделяли от основного потока тех, кто останется за бортом новой жизни. У пассажиров первого класса проблемы возникали не часто. Тут даже по беглому взгляду можно было определить, что перед тобой люди — достойные, при деньгах, большого вреда американскому генофонду не нанесут.

Среди таковых, впрочем, вполне ожидаемо, оказался и Викентий Саввич Двуреченский. Он улыбался, играючи разобравшись с таможенными формальностями. И уже собирался на другой берег Гудзона. Сговорившись с одесскими ребятами, грузил двуреченско-ратмановские вещи и строил планы относительно того, к какому отелю закажет нью-йоркское такси.

А вот Георгий, что называется, лицом не вышел. Едва оправившись от лихорадки и морской болезни или что там у него было, он привлек внимание сначала врача, а потом и инспектора. Строгий офицер весом под 200 килограммов спросил по-английски:

— Откуда вы?

— Ай эм фром Рашэн… Эмпайр, — был ответ.

И отчего-то инспектору он не понравился.

«Вот черт! Как-то по-другому тогда говорили, — мысленно отчитал себя Ратманов. — У дяди такое лицо, как будто я не из Российский империи, а из Римской или империи Александра Македонского!»

После чего у контролера возникли подозрения и относительно личности Иосифа Бермана. А Ратманову оставалось лишь проводить взглядом недоумевающего Двуреченского. Жоржика вместе с толпой других недостойных, среди которых, разумеется, преобладали пассажиры второго и третьего классов, отправили «по этапу» дальше.

Каждому новоприбывшему крепили на одежду особый ярлык с фамилией и названием парохода. И вскоре «Царь Берман» оказался в самом конце длинной очереди, ведущей в миграционный центр или таможенную тюрьму, как некоторые его называли.

То, что располагалось дальше, они же нарекли чистилищем для мигрантов. Оно включало помещения для медосмотра, оформления справок и своего рода отстойник для задержанных, а также так называемые лестницу разделения и столб поцелуев