чуть не отчислили, в тот год как раз умер отец и… — горло сжалось, я не закончил. — Но сейчас…

— Что сейчас?

Я заставил себя не отводить взгляд.

— Сейчас меня больше всего пугает мысль, что ты решишь, что я не достоин быть рядом с тобой.

— Ты сейчас серьёзно? — В её глазах мелькнуло недоверие, граничащее с подозрением.

— Более чем.

— Четыре года я… — она осеклась, но заставила себя продолжить. — Четыре года я делала твою жизнь невыносимой. Я обливала тебя водой перед всем факультетом, помнишь, как все смеялись? Назвала тебя своей собачкой при Люциане и его дружках? — её голос дрогнул, но она продолжала, будто не могла остановиться. — Я давала тебе пощёчины за каждую мелочь. Заставляла таскать мои сумки, стоять и ждать меня часами. Называла своей собственностью. И ты хочешь сказать, что после всего этого твой главный страх, что я тебя оттолкну? Хочешь, чтобы я поверила, что после всего этого ты просто — что? Простил? Забыл? Влюбился? — последнее слово она произнесла с горькой усмешкой.

— Я не говорил, что простил.

— Тогда что?!

Я молчал. А что я мог ответить? Что представлял, как она будет унижена так же, как унижала меня? Что в какой-то момент ненависть и желание переплелись так туго, что я перестал различать, где заканчивается одно и начинается другое?

И тут, странно, воспоминания начали всплывать сами собой. Не те, что я прокручивал ночами, лелея обиду, а совсем другие.

— Когда ты обливала меня водой… — я заговорил медленно, будто сам пытался понять, к чему веду. — Ты потом гнала меня переодеваться. Орала, что твой слуга должен выглядеть прилично, а не как мокрая крыса.

— И что? — она смотрела на меня настороженно.

— Тогда я думал, что ты просто издеваешься. Что тебе мало унизить, надо ещё и покомандовать. — Я запнулся. — Но ты давала мне ключ от комнаты отдыха с платным доступом на третьем этаже. И там всегда было полотенце, и сухая рубашка моего размера.

Эвелин дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но я продолжил:

— Когда Люциан и его дружки зажали меня за корпусом на втором курсе, помнишь? Их было четверо. Ты появилась и сказала… — я невольно усмехнулся, — сказала: «Он моя собака. Люциан, ты же не хочешь, чтобы тебя уличили в жестоком обращении с животными? Это так не комильфо в приличном обществе».

— Я просто не хотела, чтобы портили мои вещи, — отрезала она, но голос звучал глухо.

— А на третьем курсе, ты выгнала меня на улицу и велела стоять у входа, пока не придёшь за мной. Был ноябрь, шёл ледяной дождь, но я знал, что ты будешь в бешенстве, если не дождусь. Прошло три часа. Потом ты вылетела из корпуса, схватила меня за рукав и потащила внутрь, шипя, что простуженный слуга тебе ни к чему и что я идиот, раз не догадался зайти сам. А на следующий день я узнал от Дианы: кто-то из дружков Люциана сказал тебе, что я давно вернулся в свою комнату, и ты поверила. А потом, когда случайно выглянула в окно и увидела меня, то выбежала в чём была, даже пальто не надела. А тот парень, Мартин, кажется… На следующий день ты вылила ему суп на голову в кафетерии.

— Из-за него ты потом неделю кашлял, и мне пришлось самой свои сумки носить. Естественно, что я разозлилась…

— Эвелин, — сказал я тихо. — Я ненавидел тебя, но сейчас я вдруг понимаю… — я осёкся, пытаясь подобрать слова, — я был так занят ненавистью, что не видел очевидного. Каждый раз, когда кто-то другой пытался меня обидеть — ты вмешивалась.

— Я не… — она запнулась. — Я не делала это для тебя.

— Я знаю, — сказал я. — Ты делала это для себя, но результат один и тот же.

Тишина между нами стала почти осязаемой. Эвелин молчала, я видел, как она пытается выстроить защиту, найти слова, чтобы снова отгородиться, но не дал ей этого сделать.

— Ты спросила, чего я хочу. — выпалил я. — Я хочу быть рядом с тобой. Это всё, если для этого нужно стоять на коленях, то я уже стою. Если нужно, чтобы ты называла меня собакой, то называй. Если тебе станет легче от того, что я надену ошейник, то я сам вручу тебе поводок.

— Ты сам слышишь, что говоришь? — спросила она наконец.

— Понимаю. — Горло сдавило, так что говорить было сложно. — Ты можешь решить, что я псих.

— То, что ты псих, я давно уже решила, — буркнула она, и покачала головой. — Вопрос в другом. Когда пальцы Люциану ломал, хотя бы позаботился о том, чтобы никто этого не видел?

Она знает и про это тоже. Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Откуда? Кто ей сказал? Или она догадалась сама?

Не важно. Важно было только одно: я только что вывалил перед ней всю свою гнилую душу, признался в том, в чём не признавался даже себе, и именно сейчас, именно в эту секунду она могла решить, что это уже слишком. Что мое желание быть с ней, это одно, а сломанные пальцы, уже совсем другое. Что я не просто псих, а опасный псих, от которого нужно держаться подальше.

Страх накрыл меня волной и вместо ответа я уткнулся лицом в её ноги, которые все еще держал. Слова кончились, остался только этот жалкий жест, вцепиться и не отпускать, потому что отпустить означало потерять.

— Крис, — её голос прозвучал резче. — Посмотри на меня.

Я не двинулся. Понял, если я подниму голову и увижу в её глазах отвращение, то просто не переживу этого.

— Крис, я сказала, посмотри на меня.

Я не ответил, только сильнее прижался к ней, вцепившись в ткань платья. Пауза затянулась.

— Ну надо же, — в её голосе появилась насмешка, но какая-то странная, почти нежная. — Вот уж не думала, что Крис Корвин такой трус.

— Я не трус. — сказал я глухо, но головы так и не поднял.

— Нет? — она приподняла бровь. — Тогда почему прячешься?

— Я не прячусь. Я…

— Ты боишься, — перебила она. — Но знаешь, что, Крис? Если бы я хотела тебя оттолкнуть, я бы не стояла здесь.

— А Люциан? — вырвалось у меня. — То, что я с ним сделал…

Её пальцы скользнули по моим волосам

— Меня не волнует, что ты ему сделал. Меня волнует, что тебя могли видеть и это может иметь последствия для тебя.

Несколько секунд она молчала, а потом я ощутил движение рядом с собой. Пол слегка скрипнул, когда она присела рядом, совсем близко, на уровень моих глаз.

Её