и операционную топили буржуйкой, я стоял у окна ординаторской с пластиковым стаканчиком кофе, который по вкусу напоминал жжёную подошву, и думал то же самое. Кто лечит хирурга? Кто вправляет плечо, которое вылетает после двенадцатичасовой операции? Ответ: никто. Ты вправляешь сам, материшься в пустую ординаторскую и идёшь к следующему пациенту.

Наро делал то же самое. Без мата, без ординаторской, с глиняной табличкой вместо кофе.

«…Но иногда хотелось бы, чтоб кто спросил, как моё колено…»

Я перевернул пластину. На обратной стороне ещё несколько строчек — мельче, торопливее. Система грызла их медленно, буква за буквой:

«…Тысячелистник пророс. Третий [неразборчиво], думал — не выживет. Бурое питание каждые [число] дней, не забывать. Лунный свет нужен, без него листья [неразборчиво]. Капризный, как ребёнок. Но ежели расцветёт…»

Обрыв. Край пластины сколот, остальной текст потерян.

Ежели расцветёт — что? Что обещал Тысячелистник? Наро не дописал. Или дописал на другой пластине, которую я ещё не нашёл. Или умер раньше, чем цветок расцвёл.

Двадцать первая по двадцать шестую — снова рецепты. Подробные, многокомпонентные, со сложными дозировками. Мази, настои, компрессы — арсенал сельского лекаря, накопленный за десятилетия проб и ошибок. Сканировал их быстро, не вчитываясь: Система сохраняла текст, я мог вернуться позже.

Двадцать седьмая — опись огорода. «…Синюха у камней — не трогать. Мох у стены обрезать осенью. Солнечник за пнём поливать каждый день…» Бытовая инструкция для того, кто придёт после. Наро знал, что кто-то придёт, или надеялся.

Свеча догорала. Фитиль плавал в лужице воска, огонёк мигал.

Я вышел в сад. Синий полумрак, холодный, ночной. Кристаллы в коре горели ровно, тусклым светом, который не грел. Мох на грядке чернел тёмной полосой у стены. Колышки торчали ровными зубцами. Доска белела свежим спилом.

Одиннадцатая доза Мха. Пил, стоя у порога, глядя на грядку.

Я закрыл глаза и прислушался — не к телу, а к тому, чего не было — к расширению, которого не случилось. К теплу, которое не поднялось выше предплечий.

Послеоперационные палаты. День третий: пациент сидит. Четвёртый: лежит пластом. Пятый: встаёт. Плато — не стагнация. Перестройка. Каналы, которые приоткрылись, укрепляются. Стенки адаптируются к потоку субстанции, который через них идёт. Без укрепления любой рывок разорвёт хрупкие ткани, и вместо прогресса получишь откат.

Тело не простаивает — оно строит фундамент.

Ну или я так себя утешаю.

Второй настой Укрепления — нужны ингредиенты из Подлеска, куда не пойти без Варгана. Варган ранен, дееспособен, но Южная тропа закрыта. Поляна Наро — единственный источник Сердцецвета в глубине леса, часы ходьбы, опасность неизвестна.

Культивация — прогресс меньше процента. Плато, которое может длиться день, а может неделю.

Все двери закрыты. Ни на одной нет ручки — только щели, в которые можно просунуть пальцы и тянуть.

Глава 8

Корни высохли.

Я понял это ещё вчера вечером, когда тронул крайний диск и он хрустнул под пальцем, как старый сухарь. Утром проверил остальные: белёсые, ломкие, с матовой поверхностью. Влага ушла полностью. Три дня, как и обещала Система.

Двенадцатая доза Мха — всё как обычно. Тело работало по расписанию, как станок, которому задали программу.

Вынес плоский камень из дома и положил у крыльца, на утоптанную землю. Рядом второй, поменьше, подобранный вчера у ограды. Гладкие, тяжёлые, с ладонь каждый. Импровизированная ступка. На Земле любой фармацевт рассмеялся бы, но на Земле у любого фармацевта были фарфоровые пестики и лабораторные мельницы.

Ссыпал корни на нижний камень, взял верхний обеими руками. Круговое движение с нажимом, как будто растираешь специи. Корень раскрошился с первого оборота, сухая мякоть рассыпалась на осколки.

Запах ударил сразу — кислый, вяжущий, с горчинкой, которая лезла в ноздри и оседала на нёбе. Глаза заслезились. Я моргнул, утёр щёку предплечьем и продолжил.

Круговое движение. Нажим. Поворот. Снова нажим.

Работа мелкая, кистевая, но на третьей минуте непрерывного давления мышцы предплечий загудели. Знакомая нагрузка, тот же диапазон, что при переноске корзин: кровоток ускорялся, субстанция из утренней дозы проталкивалась в каналы давлением пульса. Покалывание усилилось, стало плотнее, горячее. Пальцы гудели, запястья пульсировали.

И тогда грудину сдавило.

Не больно — тяжело, как если бы кто-то положил мешок с песком на рёбра. Края зрительного поля потемнели на две секунды, мир качнулся влево, и я машинально опёрся ладонями на камень, замирая.

Дыхание через нос. Медленный выдох через рот. Раз. Два. Три.

Прошло — темнота отступила, мир выровнялся. Пульс — семьдесят восемь. Ровный, без провалов.

Я сидел на корточках, упираясь руками в прохладную поверхность камня, и считал. Вчера ночью пропуск удара в покое. Сегодня утром головокружение при нагрузке. Два эпизода за двое суток.

В Первой городской я видел этот паттерн сотни раз — декомпенсация нарастает не плавно, а ступеньками. Тишина, тишина, потом два эпизода подряд, потом три за день, потом одышка на ровном месте, потом ноги отекают, потом койка. Между «два эпизода» и «не встаю с кровати» обычно десять-четырнадцать дней. С поправкой на молодое тело и эффект культивации, может, три недели. Может, меньше.

Может, больше. Я не знал, но паттерн запомнил.

Вернулся к работе медленнее. Полоборота камня, пауза, ещё полоборота. Порошок получался неровный: крупные фракции вперемешку с мелкой пылью. Я расстелил тряпку, ссыпал на неё всю массу, свернул кульком, потряс. Пыль просеялась через ткань, крупное осталось внутри. Развернул, вернул на камень, перетёр снова. Повторил дважды.

Результат: горстка желтовато-серого порошка, пахнущего кислотой и горькой полынью. Не Пыльца — заменитель, но он позволит варить антидот, когда оригинала нет.

Горшок на угли. Вода, тёплая, не кипяток. Синюха теряет свойства при высокой температуре — Наро пометил это на полях четырнадцатой пластины мелким торопливым почерком, будто сам однажды перегрел и запомнил ошибку.

Последний стебель Лозы. Я разрезал его на диски, тоньше обычного на треть. Растягивал ресурс, как растягивают последний шприц на двух пациентов. Диски упали в тёплую воду, серебристый сок потёк ленивыми нитями. Перламутровая основа знакома и привычна. Экстракт Жнеца растворился мягко, без пены. Эссенция Мха сильно загустила.

Вместо Пыльцы — порошок Синюхи.

Я высыпал его тонкой струйкой, помешивая. Жидкость помутнела. Цвет ушёл в грязно-зелёный вместо чистого тёмно-зелёного, к которому я привык. Запах резче, грубее, с кислой нотой, которой раньше не было. Реакция шла медленнее: Синюха не давала той мгновенной интеграции, которую давала Пыльца.

Капля крови. Палец к ножу, укол, красная бусина на подушечке. Стряхнул в горшок.

Жидкость прояснилась не до конца — на дне тонкий осадок, едва заметный. Но цвет