стандартная биомасса. Может, минут двадцать. Может, меньше. Может, больше. Вообще, должно держаться несколько часов, но… тут всё не слава богу.

— Нам хватит.

— Ещё проблема, — сказал он, глядя на замёрзший объект. — Нам нужно его где-то закрыть. Герметично. Когда оно оттает — оно снова начнёт двигаться.

Я посмотрел на кабину лифта — маленькую, металлическую, с дверями, которые закрывались плотно. Советская конструкция: двери на резиновом уплотнителе, механический замок. И самое главное — раз это лифт на ядерный объект, то он должен быть изолирован от воздушной среды при необходимости.

— Идеально, — сказал Бес, поняв мой взгляд.

Мы тащили замёрзшее тело вдвоём — тяжёлое, неудобное, скользкое от инея. Кожа рук горела от холода. Ненавижу холод. Впрочем… именно он-то меня и ждёт…

Двери закрылись.

Бес достал что-то из кармана — небольшой инструмент, которым заблокировал механизм открытия, заварив заодно за несколько секунд створки к чертям. Снаружи эти двери теперь не откроются. Изнутри — зависело от того, насколько сильным может являться ограниченный объём Оно.

— Пульт, — сказал я.

— Пульт, — согласился Бес.

Пульт управления зарядом находился в конце коридора — за последней дверью, которая открывалась простым поворотом рукояти. Никаких кодов здесь не было — видимо, предполагалось, что если ты уже добрался до этой точки, значит, всё же свой, а не враг.

Комната была меньше, чем я ожидал. Пульт занимал всю дальнюю стену: ряды тумблеров, два экрана — один мёртвый, один живой, с зелёными символами, — и два замочных гнезда рядом друг с другом. Рядом с каждым гнездом — цифровая клавиатура.

Ивана Дмитриевича мы внесли — какой-то уже даже не бледный, а синеватый, он висел на плечах у меня и Беса. Оказавшись в пультовой, генерал оттолкнул нас обоих и постоял секунду — просто постоял, глядя на пульт. Потом прошаркал к нему, упал во вращающееся кресло, обитое отвратительным коричнево-лоснящимся дерматином, и прикоснулся к пульту, будто бы здороваясь. Так, наверное, старый пианист приветствовал бы свой самый первый концертный рояль. Вот только уж больно смертоносные ноты хранились в этом инструменте…

— Женя, — сказал Иван Дмитриевич, не оборачиваясь. — Код. Запоминай, тебе его придётся ввести на втором пульте. Это идиотизм — система знает, что оба ключа вставлены одновременно, — но протокол требует.

— Слушаю.

Он назвал код. Длинный — двенадцатизначный, буквенно-цифровой. Я повторил без ошибок.

— Точно, — сказал он. — Хорошая память.

— Эх, знали бы вы, какие коды в былые времена приходилось запоминать от Windows 98…

Генерал достал второй ключ — такой же бронзовый, с хитрой нарезкой — и вставил в правое гнездо. Свой, первый, протянул мне. Посмотрел на меня.

— Одновременно, — сказал он. — Повернуть оба ключа одновременно. Потом ввести коды. У нас будет тридцать секунд на ввод обоих кодов.

— Готов.

— Хорошо. — Он закашлялся, и на пульт вылетела слюна с кровавыми сгустками. — Женя.

— Да.

— Вы с Бесом выйдете. Я так понимаю, у этих… других людей есть космический катер, и они уже его вызвали. Садитесь в него и улетайте. Это будет правильно.

— Вы тоже выйдете.

— Нет, — сказал он просто. — Не выйду. Кто-то должен остаться у пульта — система требует подтверждения каждые четыре минуты до момента детонации. Без подтверждения — произойдёт автоматический подрыв. Это тоже советская логика: никаких необратимых действий без живого человека в контуре. А вам нужно время, чтобы подобрать людей и улететь отсюда подальше.

Я смотрел на него.

— Наверняка можно что-то сделать, — сказал я. — Вон, у Беса есть на все случаи жизни план.

Бес сжал челюсти и отвернулся. Глядя на шкафы с электрикой, он глухо пробубнил:

— Прости… никакого плана. В корабле есть одна криокапсула, тебя я просто заморожу. Ты крепкий, с регеном покруче, чем у Тапка — выживешь. Он — нет.

— Ну у вас же такие технологии… можно же что-то сделать!

— Жень… мы не боги. Мы такие же люди, просто чуть более оснащённые. Иван Дмитриевич получил минимум три смертельные раны. Если мы начнём его тащить к выходу — никакие мои автоаптечки не справятся, он слишком стар. Просто умрёт. Здесь… я могу оставить ему своего автодока — продержит в сознании час, не больше. Скорее меньше. Да и… он ведь с самого начала собирался остаться здесь, не так ли?

— С самого начала, — согласился генерал и снова закашлялся. — Кто-то должен был, а без меня это пришлось бы делать молодому человеку.

— Вы могли сказать! В конце концов, всегда можно придумать что-то! — я был возмущён.

С одной стороны, в душе предательски орал тот маленький человечек, который сидит в каждом из нас и подленько кричит «Жить! Жить! Любой ценой!». А с другой — по всем правилам я должен был остаться здесь со старым генералом. Мало того что в любой момент мог очнуться Полковник, так ещё и ранения Ивана Дмитриевича… а ещё я был инфицирован. Причём в худшем из возможных вариантов — клетками этой мутировавшей твари. Так что выбор был неочевиден. Для меня. А для генерала…

— Мог. Но тогда бы вы стали возражать. А возражения заняли бы время, которого у нас не было.

Бес стоял в стороне. Молчал. Я не оборачивался на него — смотрел на старика с бронзовыми ключами в руках.

— Иван Дмитриевич, — начал я.

— Не надо, — перебил он мягко. — Мне восемьдесят шесть лет. Я прожил хорошую жизнь. Большую часть этой жизни я готовился к чему-то вроде этого — не знал, к чему именно, но готовился. Это правильный конец. Не каждому достаётся правильный конец.

Я не нашёл, что ответить. В конце концов, он в чём-то прав.

— Бес, дайте мне эту вашу аптечку и скажите вот что, только без словесных игр. Вы правда сможете спасти этого молодого человека?

— На корабле — да. В крайнем случае, как уже говорил — заморожу его и доставлю в медцентр развитого мира. Там и не такое лечат. Здесь… скорее нет. У нас нет врача, так что… всё это крайне умозрительные рассуждения. А к чему вопрос?

Игнорируя последнюю часть ответа Беса, Иван Дмитриевич протянул требовательно руку, и Бес, всё верно поняв, вложил в неё небольшую коробочку, вынутую им из поясного крепления.

— Ремешки вокруг запястья, они саморегулирующиеся, да, вот так. — Бес нажал на приборе