молчал.

Потом вдруг спросил:

— Ты действительно думаешь, что без этого…

между нами могло быть иначе?

Очень опасный вопрос.

Очень.

Потому что на него нет безопасного ответа.

Я могла бы сказать “нет” и защитить себя.

Могла бы сказать “да” и разрушить слишком многое сразу.

Могла бы уйти от прямоты.

Но поздний разговор уже случился вчера.

И щитов между нами и так осталось слишком мало.

— Я думаю, — сказала медленно, — что между вами могло быть честнее.

Раньше.

Глубже.

Не так изувеченно.

А что из этого родилось бы в итоге — любовь, война, еще одна катастрофа или настоящее…

этого уже никто не узнает.

Потому что вас все время разворачивали от живого к удобному.

Он смотрел очень внимательно.

— А теперь?

Я почувствовала, как под ребрами больно шевельнулся сердечный узел.

Снова это.

Снова туда.

На тонкий лед.

— А теперь не надо задавать вопросы, на которые у нас нет права, пока Лиора не найдена, Ревна жива, а корона все еще ждет, чем именно я заплачу, — ответила тихо.

Он закрыл глаза.

На секунду.

— Справедливо.

— Да.

Тишина.

Потом он взял записку еще раз.

Скомкал в кулаке.

Очень медленно.

Слишком медленно.

— Я убью ее, — сказал.

Не крик.

Не угроза.

Простой, страшный факт.

Я не сомневалась: если сейчас выпустить его в коридор, кто-то в западном крыле не доживет до ночи.

— Нет, — сказала я.

Он даже не поднял голову.

— Не сейчас.

— Я сказал не сейчас.

— А я сказала нет.

Потому что если ты убьешь Ревну в ярости, она унесет с собой половину сети.

А я не позволю еще одной женщине умереть слишком рано только потому, что мужчина рядом со мной наконец почувствовал правильную ненависть.

На этот раз он поднял взгляд.

Очень нехороший.

Очень живой.

— Ты думаешь, я не смогу удержаться?

— Нет.

Я думаю, ты сможешь.

И именно поэтому ты сейчас остаешься здесь, а не идешь искать ее сам.

Сидишь.

Дышишь.

И слушаешь, как это отвратительно.

Потому что у нас впервые есть шанс не просто отомстить.

А выдрать корень.

Он молчал.

Потом медленно разжал кулак.

Бумажный комок остался на ладони.

— Ты всегда была такой жестокой в правильных местах? — спросил тихо.

— Нет.

Это вы меня такой воспитали.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль и уважение сразу.

Потом он встал.

Сделал несколько шагов.

Остановился совсем рядом.

Слишком рядом.

Я не отступила.

И это тоже было ошибкой.

Или честностью.

Уже не различаю.

Он не коснулся.

Но воздух между нами стал таким напряженным, что хватило бы одной неосторожной мысли — и лед или жар выбрали бы за нас сами.

— Единственная, кого я хотел, — сказал он тихо, — была она.

Всегда.

Даже когда я делал все, чтобы это выглядело иначе.

Даже когда мне казалось, что я спасаю вас обеих от себя.

Даже когда рядом уже стояла другая женщина, а я уговаривал себя, что это просто еще один ход.

Я перестала дышать на секунду.

Потому что вот это уже было не объяснение.

Не покаяние.

Не поздний разговор.

Это было признание.

Чистое.

Запоздалое.

Опасное.

И именно поэтому почти непереносимое.

— Не надо, — сказала я очень тихо.

— Почему?

— Потому что если ты скажешь это еще раз, уже не будет никакой возможности делать вид, что мы просто разбираем старую ложь.

Он стоял неподвижно.

Так близко, что я чувствовала тепло его кожи даже без прикосновения.

— А ты хочешь делать вид? — спросил он.

Боже.

Какой же страшный вопрос.

Я смотрела на него и понимала: есть правда, которую мы сейчас просто не имеем права трогать.

Не потому, что она недостойна.

Наоборот.

Потому, что слишком настоящая.

А вокруг слишком много мертвых и слишком мало законченных войн.

— Я хочу, — ответила я, — чтобы когда мы наконец станем говорить об этом не как призраки двух разрушенных жизней, то хотя бы не стоя по колено в крови нашей дочери и в пепле чужих заговоров.

Мне этого уже достаточно.

Он долго молчал.

Очень долго.

Потом кивнул.

И отошел.

— Хорошо.

Я только сейчас заметила, как сильно дрожат мои пальцы.

Спрятала их в складках платья.

Надо было заканчивать.

Срочно.

— Значит, так, — сказала я уже тверже. — Сегодня ночью Ревну не трогаем.

Сначала берем Силью.

Живой.

Тихо.

Без шума.

Она ключ к сундукам, лекарским маршрутам и мелким передачам.

Если Эйлера уже треснула, Силья треснет быстрее.

А потом — Ревна.

Он слушал.

Возвращался в работу.

Хорошо.

Очень хорошо.

— Каэл? — спросил.

— Дать ему карту и пусть покажет все внешние точки, где детский северный текстиль мог пройти как безымянный груз.

Но без точных имен до ночи.

Я не хочу, чтобы новый вектор оборвали раньше, чем он дотянется до нужного места.

— Ты все-таки чувствуешь его как вектор, — сказал он.

Не вопрос.

Факт.

Я подняла взгляд.

— Да.

И это не обсуждение на сегодня.

Он кивнул.

Без спора.

Умница.

И тут в дверь постучали.

На этот раз резко.

Тревожно.

Не Морвейн. Не Илина.

— Войдите, — сказала я.

На пороге появился один из людей внешней стражи. Молодой. Белый как мел.

— Ваше величество… — Он поклонился и тут же повернулся к королю. — Простите. Но в западном крыле пожар.

Мы одновременно поднялись.

— Где? — резко спросил дракон.

— В верхней бельевой кладовой.

Огонь уже почти взяли, но…

— Но что?

— Одна из женщин внутри заперта.

Силья.

Я почувствовала, как внутри все леденеет не от магии.

От ясности.

Конечно.

Конечно, они поняли, что нитка повела слишком близко.

И решили сжечь одну из своих.

Я уже шла к двери.

— Нет, — сказал он.

Я даже не обернулась.

— Даже не начинай.

— Там дым, огонь